Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

ЯГОДЫ СОЛНЦЕВОРОТА (старая повесть) - 1




ЯГОДЫ СОЛНЦЕВОРОТА

альбом с фотографиями



Люди – это одинокие птицы, в ночном безмолвии созерцающие бесконечную дли­­тельность времени и кра­т­кость дня.

Парафраз из Серена Кьеркегора

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

...Быть счастливым – это понять, что эту минуту ты потом будешь считать счастливой. Наша жизнь – это переживание прошлого, род ностальгии. Мы, как библию, рассматриваем альбом с фотографиями, учась мужеству и счастью у случайно запечатленной минуты, олицетворяющей для нас то, что нам так не хватает – постоянство. Что может научить более, чем незыблемое, некое абсолютное бытие, впервые освобожденное от тяжести данной земной минуты: она неуязвима, она растянулась навсегда, она то, что ни ты, ни он никогда не достигнете, а все недостижимое – прекрасно. Каждую секунду мы слепыми глазами провожаем свое счастье, мы бросаем зерно, оно умирает, чтобы дать через год обильный плод – который нам уже никогда не собрать. Наше бытие наконец-то видно нам. В нем мы беспечальны и свободны. Ходят по экрану живые картинки тех, кем мы никогда уже не будем. Время выскальзывает из рук, счастливо освобождая нас от себя, скрывается в “мертвую” безопасную зону, не простреливаемую ни одним орудием современности. И оттуда глядит на нас прекрасными божественными глазами тех, кем мы никогда себя не знали.

Память, фотография – это не сожаление по тому, что уже никогда не вернется, это сожаление по тому, впервые нам открывшемуся, что никогда не существовало. Прошлое имеет свойство становиться лучше. Не то оно нас обманывает, не то мы сами портим себе все, что каждую секунду приобретаем и теряем. Склоняюсь ко второму. Бытие не изменяется, быть – это счастье. Но только бывшие мы – счастливы: нас одарили тогда, и это единственное, в чем нам не приходится, в чем нас никто никогда не заставит сомневаться!

Прекрасные люди шли по земле, прекрасное солнце светило им... Иных уж нет... Каждая минута дает нам в обиход существа, вещи и подмостки, а потом их безвозвратно забирает и навсегда прячет в своих необъятных и загадочных сундуках, в лучшем случае оставляя в наших руках уже использованный входной билет – фотографию, чтобы мы помнили, что действительно играли в той драме, и могли понять, как мы в ней играли.

Кстати, у меня нет ни одной реальной фотографии того места. Вот и приходится выкручиваться…

***

Уже месяц мы жили за городом, вновь, как и год назад, на даче у бывшего Машиного мужа, с тем отличием, что теперь я был не гость, а как бы хозяин, Машин “муж” (мы, естественно, не обременяли себя бюрократическими формами). Впрочем, настоящая хозяйка, Мадам – мать экс-мужа, поскупилась или испугалась, вспоминая прошлогоднюю "Виллу Пацифик", как мы ее звали, и созерцая незаконно прущие по краям участка маки, и сдала в это лето нижнюю часть дома военному с семьей. Поэтому гостей не наблюдалось...

Пробежала соседская девочка, изрисованная по голой груди фломастерами, в трусиках и косынке, подвязывавшей волосы. Это и есть наши соседи с первого этажа.

Я влез на стул, чтобы починить крышу над туалетом (“тау­летом”, как говорил Кролик), и упал с него.

Я пошел к дому со стулом в руке, и в дверях мы с Машей заговорились. Она чистила меня и целовала “раненное” место. А я, забыв, так и стоял со стулом.

Ночью спим с включенным обогревателем, добытой Машей для согревания Кролика: в кирпичном доме на затемненном елями и соснами участке даже летом было зябко. Грошовая привилегия. Зловеще пылает красная тарелка, и мы шепчемся, прижавшись друг к другу. Никакой эротики, как брат и сестра.

Бульон пришлось вылить (его ел один Кролик, и ел плохо). Я пошел мыть кастрюлю, решив, как в походе, обойтись песком и проточной водой. Перед тем я вырыл обещанную Кролику яму в песке. На обратном пути от мойки унес в дом забытую Машей на лавочке пепельницу.

Из комнаты, где она усыпляла Кролика, доносилось:

I have a cat and it says myi-myi

I have a dog and it says bay-way

Bay-way, myi-myi, bay-way, myi-myi

I love my dog and cat.

I have a hen and it says cluck-cluck

I have a cock and it says cockle-doe

Cockle-doe, cluck-cluck, cockle-doe, cluck-cluck

I love my cock and hen.

– Искусство – это попытка осознать себя, – сказала Маша за чаем.

– Искусство – это форма, – вспомнил я из Аристотеля.

– Искусство – это выражение одушевленного и уникального “Я”, – сказало мое “я”.

Мы сидим на втором этаже, рядом с комнатой, где спит Кролик, читаем и спорим, играем в буриме. Иногда я рисую в блокноте. Маша рассказывает разные истории: они веселы и занятны. Очень редко я тоже рассказываю истории из своей жизни. Они грустны и, наверное, не очень занятны, но все наше время давно обыкновенно. Хотя, как взглянуть. Собственно, все, что я делаю, все, что я говорю и читаю, я делаю для того, чтобы забыть. Я учусь забывать свое прошлое. Мне нужна новая жизнь.

Нас прерывает внезапный вулканический приезд Мадам на грузовике со штакетником, который вдруг повалился через забор (через ненужные ворота для несуществующей машины) – четыреста штук для падающей ограды. Он был свален ворохом на участке, и грузовик уехал, оставив нам Мадам, как всегда с долей недоумения во взоре. Недовольство Маши, высказанное откровенно мне, перешло в глаза в расспросы о причинах приезда (достаточно очевидных). Потом пошли пить чай. Что-нибудь серьезнее Мадам употреблять отказалась. Закончился чай новоявленным вареньем, есть которое отказался я. Не опасаясь заснувшего, наконец, Кролика, завели громкий разговор. Роль зрителя отягощала Мадам. Она стала рассказывать про живую и мертвую воду, панацею от всех болезней, приготовлением и питьем которой она теперь увлеклась. Мы гордо высмеяли предрассудки. В церковь они не ходят, в чудеса не верят, а вот во всякую хрень – сколько хочешь!.. Она поднялась и попрощалась. Во всем ее облике читалась какая-то гордая молчаливая обреченность. И вдруг, уйдя и уже спустившись по лестнице, Мадам поднялась опять и сказала:

– Ты знаешь, я читала “Котлован” этого...

– А! – воскликнула Маша. – “Котлован”! Ну, да, этого, как его...

– Платонова, – сказал я.

– Да, Платонова. И как вам?

– Очень тяжелый язык, я бы сказала. Мне Саша оставил (то бишь экс-муж). Он уехал и оставил мне почитать. Если ты хочешь, я оставлю тебе почитать, когда кончу.

– Конечно, спасибо большое. Давно мечтаю его прочесть.

– Страшно жестокая пародия на нас.

– Справедливая на ваш взгляд?

– Да, – сказала она веско, после характерного для нее раздумья.

Атмосфера сразу изменилась. Одно упоминание Платонова создало новое настроение.

Увы, – трудно воспитывать ребенка, когда сам невзросл. Не потому, что тебе нечего ему дать, а потому, что не умеешь жертвовать. А у него могло сложиться впечатление, что взрослые только и делают, что встречаются, дарят подарки и садятся пить чай.

На меня как-то сразу свалилось невероятное множество дел: семья, ребенок, ремонты и дом, пиление дров, работа, любовь. Ни друзей, ни тусовок, ни летнего стопа – всего, что дает молодость и Система, к которой мы как будто принадлежали. Я устал, я спал по четыре часа. Все чаще нервы сдавали, и я ссорился с Машей, кричал на Кролика.

Из детства вырастают так же болезненно, как из старых ботинок, как змея из своей кожи.

Фотография 1. ЗАГОРОДНАЯ СТАНЦИЯ

Аптечный запах вылился на улицу. Я шел по просеянной солнцем дороге, и меня обгоняли другие “я”, и другие “я” шли мне навстречу, увязая в этом аптечном запахе. Мужчина с залысинами в рубашке в сеточку. Девушка с толстой косой. Мальчишка с ключом на голой груди. Дети, бесстыже глазевшие на меня через амбразуру своего удивления. Солнце, покидавшее одну из половин моего “я”. “Я”, простертого на весь мир, который начинался мною, когда мои ступни ступали в эту подмосковную пыль, как на Лазурный Берег, на Зеленый Мыс, на Волшебную Гору.

Черное пятно руин, очерченное золотым квадратом, как рамкой окуляра, прицела или кадра, внутрь которого включено удивительное явление ЖИЗНИ.

Подъехал поезд, и снова лава тысяч, тысяч новых лиц. Тысяч, первый и последний раз виденных, появившихся промелькнуть один раз в жизни или не промелькнуть вовсе. Я все время в царстве нового, мгновенного, единичного. Уникальность – парадокс обыденной жизни.

Военный с мальчиком, в палевой рубашке с погонами и фуражке морфлота. Дети-велосипедисты, играющие в карты. Летний человек в шерстяной шапке “Adidas”. Некрасивый пухлый ребенок в матросском костюмчике. Его капризный отец. Скуление их собаки. 21-го июля: электричка.

Фотография 2. ДОМ

Мы развесили объявления. На водосточных трубах и столбах, на шелудивых стенах Банного переулка. И вдруг звонок с неожиданным предложением: загородный дом в Томилино. Это было довольно далеко от моих планов.

– Он теплый, а вы молодой, чего вам не пожить за городом... – уговаривала меня хозяйка. – Тридцать рублей всего...

– Хорошо, я приеду посмотреть.

– Вы знаете, как ехать?

– Да.

Это было стечение обстоятельств. В Томилино жил Фули. Я был у него прошлой зимой – с Васей, Пуделем, Леной и еще прорвой народа, а потом весной (тогда я еще учился в колледже, и у меня были отличные друзья). Томилино уже стало частью моего опыта, я представлял его себе и не боялся.

Убогий двухэтажный покосившийся дом в стиле позднего колхоза, где хозяйке принадлежали две комнаты с кухней. Ничего общего с забитыми клопами хоромами Фули.

Но сад прекрасен – после плутаний, тоски, приставаний на улице, всеобщего незнания, где скрывается этот тупик Достоевского, словно я попал в Нью-Йорк... Но сдается все это добро, то есть комната и кухня с отдельным входом, уже не за 30, а за 40. На лето можно сдать за 350-400 рублей, сообщила хозяйка для сравнения!.. Да, сейчас нельзя сдать никому, но зато “амор­тизация дома”, что вы хотите?! – произнесла она, обогатив меня новым словосочетанием. В испуге я согласился.

Итак, мы поселимся здесь, с торовской простотой. На первом этаже, одна комната и кухня. А наверху – сумасшедшая старуха, Анна Какойтовна: ее не надо слушать, с ней не надо разговаривать (так советует Ольга Романовна, хозяйка). Мне не трудно будет срываться отсюда раз в три дня на мою новую работу, куда я устроился в самый разгар лета, в период наибольшего дефицита людей, отчего в это лето я остался в Москве, словно худший филистер.

Фотография 3. НОЧНОЕ ДЕЖУРСТВО

Первая ночь на вахте... Я загордился собой, получив наконец, после разных неудачных проб, настоящую работу, запасся литературой, бумагой, я хотел, чтобы вагончик сторожа был моим кабинетом. Отгородиться своей идеей от давления чужой. Но и ее нельзя совсем игнорировать, надо понять ее законы и изучить территорию, чтобы укрыться на каком-нибудь неприметном краешке, отстаивая свою призрачную свободу.

В этом году я окончательно вышел из-под контроля: ни учеба, ни война, ни родные более не обременяли меня... Ужас Достоевского, преследовавший меня все последние годы: неужели я никогда больше не буду один? Я знал, что главное, чтобы был кто-нибудь, кто верит и любит. Но, увы: все близкое и любящее – угнетает нас. Даже собака. Вроде той, с большим пузом, что жила здесь на стройплощадке. Она любит безоглядно всех людей, которые делают для нее так мало. И при этом с ней спокойнее. Хотя как сказать...

Это было самое нервное мое дежурство. Я все воображал здоровенных злоумышленников, перемахивающих через забор ко мне на склад, и каждые пять минут выходил или выглядывал из окна, чтобы в случае чего щуплой рукой разрушить их коварные планы. Кругом было тихо, но это была обманчивая тишина. Я же за все это в ответе: этот металлолом, доски, грузоподъемник, ацетилен и черте чего там еще. Собака лаяла на кого-то, но не выходила из своего неведомого укрытия – и только нервировала. Я не спал всю ночь, первый и последний раз в своей рабочей эпопее. То есть делал все, как положено. И утром приехал домой мятый и больной. Этот первый день (ночь) дежурства мало меня вдохновил: и тревожно, и бессонно, и следующий день насмарку.

Но скоро я привык. Опасность была чисто иллюзорной, о чем знала и пузатая собака. Дерьмо, которое я охранял, было задаром никому не нужно. Лишь пару раз за все годы моей работы у меня торговали через забор ацетилен с кислородом, обещая заменить полные баллоны такими же пустыми, и еще раз мальчишки сорвали зеркало со стоящей на территории склада машины – и убежали. Вообще, мальчишки появлялись довольно часто, не причиняя ущерба, или я успевал его предотвратить, грозно их распугивая.

Фотография 4. ПЕЧАЛЬ ОДИНОЧЕСТВА

Как серебристо-розовая Амфитрита, проносящаяся над толщей нежного моря, сама правит своей моллюсковой колесницей, она правила стремительным двухголосым разговором, разделив со мной гнедые сиденья мягкой кожи, и уносилась прямою ниткой железной дороги в горячие летние поля. “Разум г-на Игитура отправляется к Луне!”

В обратной электричке – слепой. Маша положила двадцать копеек. Ей все понравилось, она рада, что съездила. Да, хорошо здесь жить – да, собственно, когда некуда деваться... Мы решили попробовать и посмотреть, что получится... Я ее провожаю, у меня есть время.

Я позвонил с улицы на пост – предупредить, что задержусь. Но там было пусто. Мытарства тела: уже два года я был в вегетарьянстве, дикое слово для советского общепита. Хотел свободы духа, а только лишняя нервотрепка, не дающая сосредоточиться.

Заявился наконец на пост – зазвонил телефон. У Пуделя с Олей родилась дочь. С черными волосами. Через пять минут позвонил Дубровский. Он рад. Они веселы, все наконец разрешилось (в их кособоком треугольнике). Рабочие за стеной с остервенением вколачивают кости в стол. Их бригадир, перманентно матерясь, хвалится универсальностью своей фамилии: Куз­нецов – Коваленко – Ковалевский – Шмит – Смит... Звучит по-разному, а суть одна. Сильно повезло человеку. Потом он рассказывает о трехстах женах шестидесятилетнего Чингисхана. Это очень образованный человек.

Глициния, Пастушья Сумка, Хризантема, Ирис, Мак, Слива, Ива, Батат, Вишня, Тростник, Коршун, Конь, Чайка, Воробей, Обезьяна, Пион, Сурепка, Азалия, Персик, Фиалка, Лиственница, Дуб, Утка, Ржанка, Кукушка, Печаль-трава, Сосна, Вьюнок, Тысячелетняя Криптомерия, Каштан, Белая Гречиха, Хурма, Хлопчатник, Лотос, Бамбук, Цветок Дыни, Рис, Померанец, Чай, Соловей, Пчела, Жаворонок..

Эстетический принцип “саби” (печаль одиночества) – особая концепция красоты, определившая собой весь стиль японского искусства. Сложное содержание скупыми средствами.

И осенью хочется жить

Этой бабочке: пьет торопливо

С хризантемы росу.

Я стал размышлять о печали одиночества... Но это не было одиночество метафизическое и тотальное. В нем не было ничего от отчаяния и безысходности. У этих японцев были семьи, дети, служба. Это даже не была красивая банальность, типа: “То кто же с нами нашу смерть разделит?” Это было настроение играющего в пустой комнате лютниста – во славу Господа и прекрасного, созданного им мира, не защищенного от увядания, увядания, продолжающего быть прекрасным. Грусть расставания, а не пустота небес и не плач о себе. Японский поэт печален, потому что он один в этот момент это видит, и ему не с кем поделиться – иначе как через короткие строчки стихов.

Редька, Сельдерей, Сорока, Ворон, Журавль, Петух, Хаги, Бобы, Алый Перец, Банан, Гвоздика, Тут, Окунь, Сокол, Нарцисс, Цикада, Сверчок (в клетке).

Вот причуды знатока!

На цветок без аромата

Опустился мотылек.

Дятел, Кулик, Кот, Мальва, Ячмень, Морская Капуста, Сушеная Макрель, Мандарин, Кабан.

Повернись ко мне!

Я тоскую тоже

Осенью глухой.

Один монах сказал: “Учение секты Дзен, неверно понятое, наносит душам большие увечья”.

Стократ благородней тот,

Кто не скажет при блеске молнии:

“Вот наша жизнь!”

Светлячок, Мотылек, Фазан, Камелия, Трава Сайко, Плющ, Баклажан, Горох, Чернобыльник, Мышь, Лягушка, Снежный Заяц, Корова, Хорек.

Из сердцевины пиона

Медленно выползает пчела.

О, с какой неохотой!

Филин, Ласточка, Сова, Карась, Крот, Полынь, Павлония (в три листа), Клен, Шафран, Цапля.

Я сейчас дослушаю

В мире мертвых

Песню твою, кукушка!

Кит, Синяя Цапля, Баклан, Москит, Шиповник, Кувшинка, Жимолость, Терн, Камфарное Дерево, Репейник, Ковыль, Стрекоза, Блоха...

Фотография 5. СТАРУХА

Голос кукушки, как синий далекий общий голос леса, смутный и загадочный в своей обращенной к нам жизни. Я изучал окрестности, до которых было всего сто метров по прямой. Даже в деревне я попал на окраину.

Я не взял даже проигрыватель. Только пленки, диски и любимые книги. На первые деньги купил в комиссионке старый проигрыватель с двумя колонками. Вещей у нас не было. Стул, сковородка были с ближайшей помойки. Жили как боги, которым нужны лишь песни и воскурения смертных.

Были и неприятности: контролеры в электричке. Я вскочил в уходящую электричку – и первый раз напоролся на них. Власть имущие, во власть облаченные, раздутые и сильные: что они знают, кроме буквы закона? Они должны оправдывать то, что получают деньги. Все на этой печальной земле должны оправдывать свое маленькое счастье.

Это было скучное и бесполезное препирательство, научившее меня соблюдать подмосковные законы и хитрости: брать месячный или сезонный.

Хозяйка дома без жадности мимоходом проверила деньги и сунула в передник.

Это была неопределенного сословия старуха, что-то простое – и в то же время отдельные манеры и обороты речи, а так же обычай держать кухню с красивыми современными безделками и – главное, ее автомобиль – говорили скорее о падении из чего-то более высокого, деградации, нежели о хранимом социальном status quo...

Она предложила чаю. Ей интересно знать, кто же я такой, почему бросил учебу, какие лелею планы?

Она была генеральской вдовой и жила одна в двух комнатах на Комсомольском, попавших в их собственность, по-видимому, еще в годы слома культа личности. От мужа осталась машина “жигули”, на которой в шестьдесят лет она выучилась ездить. На ней она однажды и подкатила к дому, произведя некоторый даже фурор. О муже она говорила с удивительным почтением: вот был настоящий мужчина, редко такие бывают, не всем достаются, не то что нынешние фитюльки, как у некоторых. Под некоторыми она разумела собственных дочерей, от которых жила вполне независимо.

Вероятно, это одиночество, переходящее в ничем не разбавленное уныние, усугубленное мизерной (по ее понятиям) пенсией (впрочем, она, кажется, что-то шила, судя по несмолкаемому стуку швейной машины за стеной), как-то повлияло на ее душу. Две ее замужние дочери, рослые стриженые женщины, деловитые и бесстрастные, иногда приезжали навестить старуху-мать. С матерью они говорили только на практические темы, с несочувственным пафосом накидываясь на ее болезни.

Я оценил ее дочерей, когда они собирались на старухиной половине, слава Богу – никогда не видав их супругов, представляя одного чахлым подъюбочным интеллигентом, другого массивным, непосредственным, неунывающим военным с лимитом в три слова на день и неистребимой казарменной выправкой. (Впрочем, потом оказалось, что одна дочь уже развелась.) Детей я тоже не видел, но слышал об их школьных успехах, а про одного достоверно знал, что он является председателем совета дружины и весь в общественной работе, что на словах пугало явно лицемерящую мать.

От таких разговоров можно свихнуться, но я вполне серьезно пропагандировал себя как “последнего римлянина” и намеревался держать марку, заглушая анемичное бормотание ритмами рок-н-ролла.

Тогда мне стучали в стену.

Фотография 5. ЯГОДЫ СОЛНЦЕВОРОТА

Меня перекинули на одну ночь на новый пост, в настоящую солидную контору, заведующую делами инвалидов. Ни в это, ни во все последующие мои дежурства мне не довелось увидеть ни одного живого инвалида, зашедшего сюда. Заведование делами инвалидов тут велось, как чистое искусство. Зато дежурство поставлено на широкую ногу: уходящие со службы сотрудники сдают тебе ключи, приходя утром – получают. За ключ от комнаты с ксероксом мне даже надо расписываться в отдельной тетради. Сдают ключи мне – несолидно молодому, но уже страшному на вид охламону, с хаером до пояса, непонятно как допущенному до этой священной процедуры.

В первый раз у них дрожали руки и делались круглые глаза, как у людей, отдающих последние сбережения в руки несомненного жулика. А начальство звонило бригадирше, требовало замены (а ее не было, небось – послали бы меня). Потом они ко мне привыкли, а женщина, заведующая бесценным ксероксом, даже предложила снимать мне какие-нибудь книжки.

А тогда, в первое дежурство, мы остались вдвоем с уборщиком в черном халате, ночным коллегой, у которого будто не хватало сил продохнуть через огромную трубу его горла – глухой осипший звук.

– Ну, что, братан, – обратился он ко мне, едва я заложил доской дверь за последним служащим, спеша скорее сесть, достать книжку, умчаться, – как насчет по сто грамм?

– Да нет, спасибо.

– Да мне тоже нельзя, – удрученно кивает он, постукивая себя по горлу. – Но за первый день надо бы вмазать...

– Я не пью, – говорю я строгим от досады голосом.

Он посмотрел на меня с сожалением и отвернулся:

– Вот люди пошли, не пьют. Здоровье берегут. Правильно... Отрава это, отрава, правильно... – последние слова доносились уже из коридора.

Он ушел не прощаясь, вообще не глядя на меня, как на объект совершенно пустой, и я с облегчением запер за ним дверь. Теперь наступило мое время, я здесь хозяин. Весь мир говорит со мной, вселенная грохочет. Не в силах усидеть на месте, я вскакиваю и спорю со всем миром.

В моем духовном развитии наступал новый период. Главным для меня стал вопрос тайны. Иначе: изобретения своей собственной иероглифики для выражения особого нерационального и сверхсубъективного осознания жизни. Когда в исключительно специфическом находишь источники и стимулы для вдохновения, находишь формулы и символы, через которые отныне воспринимаешь жизнь, через которые отдаешь себя жизни.

Тайна бывает только исключительно твоей тайной, тайной для одного. Я надеялся, что это все же не детская игра в обольщение. Это как раз то, что должно быть от всех скрыто, как таинственный источник движения. Это система поэтической ориентации в мире, метапоэзия. Правильность овладения ею зависит от количества слов, накопленных душой. Тайна – это всегда завоевание: сперва это завоевание самой тайны, потом – завоевание мира с помощью тайны.

Мне казалось, что все великие, оставившие по себе след, обязательно обладали, стихийно или осознано, – особой, неординарной или вовсе отсутствующей у других символической системой восприятия мира, способом отбора важнейших значений.

Я считал, что исключительно важно понять – что жить в демифологизированном мире – нельзя!

И тогда, ближе к полночи – Ягоды солнцеворота. Я схватился за ручку. Я знал, что все на эмоциях, но важно – не передавать причин, ими не прослеживаясь. В этом все искусство: от необъяснимых затемненных причин. “На истину ложится тень инструмента”, прочел я у Набокова: темный, мощный и неотменимый атавизм – твое прошлое, состоящее у тебя на службе и властвующее тобой, как коварный слуга у безвольного господина. Другой вопрос: нужна ли нам истина – или переливы красивых и страшных теней на ее безразличном фоне?

У меня так часто бывало. Иногда что-нибудь прочту, и словно вижу картинку. Чувства из памяти нахлынут, ветер рассеет туман, и вот все было со мной как будто лишь только что... Ведь скрывала где-то, курва, берегла, ничего не забыла. Только я забыл, где ключик и где сам сундучок.

Теперь нельзя так видеть. На все, самое счастливое, накладываются тонны опыта, мыслей, нервов и символов веры, спасительных там, где ищешь оправдание себе или опору своим мыслям, ищешь оружие или ищешь самого себя. Потому что среди лабиринтов людей, философий, лет, голосов – потерял себя. Потерял за те годы, когда заполнялась и уснащалась правилами голова и выхолащивалась душа – под напором того, что было создано за всю историю и обрушилось на тебя, беззащитного, ищущего и никогда не находящего – в сражении добра и зла, их переплетений, тобой названных имен. И никакой надежды... Бедный слабый человек.

И как легко ошибиться от начала и до конца.

Ягоды солнцеворота!..

Это было одно из первых, не хронологически, но эмоционально, стихотворение, обращенное к бесу слов или им продиктованное.


 

Tags: Ягоды солнцеворота, беллетристика
Subscribe

  • Мотивация

    В глубине человека живет отчаяние, которому он не дает выйти наружу. Оно связано с ощущением нелепости жизни, недовольством собой и невеселыми…

  • картинка

    Две женщины. 60х47,5, оргалит/акрил

  • Записки гламурного отшельника

    Покойный Нильс назвал меня когда-то «гламурным отшельником». Обидеть хотел, очевидно. Сам я обозначил себя, как трудолюбивого…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments