Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

ЯГОДЫ СОЛНЦЕВОРОТА - 3

Фотография 18. СТРАХ

Осень, меланхолия. Она навевает мысли о смерти. Не за то ли любят осень, что она в камерной, корректной форме напоминает о самом непонятном и значительном, пробуждает отрешенные, чистые, жалостливые чувства. Обливаешься слезами по поводу участи всего живого, объединяя, обнажая себя, сочувствуя и надеясь, предвкушая, что преодоление величайшего несчастья будет значить ни с чем не сравнимое, простое, неотъемлемое счастье. Это чувство зависти счастью природы, которая всегда будет радовать и что-то значить, когда тебя уже не будет, когда к тебе она уже не будет щедра. Это огорчение потерять ее милость, незаслуженно, неизбежно.

Падает дождь. Реальность. И еще кое-что. Лучше был бы один только дождь.

Что я говорю?

Проходя по ночным переулкам поселка, я часто рисовал себе картину, как напарываюсь на нож местной шпаны. И все разом кончится: все мысли и переживания, все ощущения и просто перцепции. Все накроется медным тазом – ни для чего, случайно, глупо. Но это было абстрактное рассуждение: не было других переулков или другого маршрута электрички. Этот призрачный “риск” входил в план жизни, был неустраним. Значит, самое верное было – выбросить это из головы. Что я и делал.

Да я не то, чтобы боюсь. Чего бояться? Мы родились здесь умереть – вот и все. А они все печалятся, печалятся. Мама, отец...

А в переулках я встречал лишь пьяных, одного из которых тащил от платформы до дома.

Фотография 19. ДРУГОЙ

Вдруг утром мать – с полным рюкзаком. Я испугался, что в этом рюкзаке... Чушь! И этим утром мы с мамой как дружная семья. Умилительная сцена в стиле Бунина. Вот уже ты жалеешь меня? Но я не мертв. Я не хочу быть грубым! Человек стал слишком мал, чтобы его сурово уважать? Иметь право быть с ним суровым?

Да, утро унылое. Я тебя обидел, а ты уехала. А я наелся твоих пирогов. Что мне с собой делать?..

Идешь, кусаешь губы, а сам не знаешь куда. Слякоть, только улицы и другие. Все втиснуто в строжайший формат. Только ты – другой. Или кто-то другой – другой. Совсем чужой. И от этого стало все – другим. Что ты надрываешь клаксон? И чего я бегу? Разве мне страшно очутиться под колесами? Чтобы прошептать: “Ну, и слава Богу!”

Чушь! Я могу перетерпеть все, все, все! И все вертится эта глупость в голове. Ты не знаешь, что я сочиняю ГЛУПОСТИ...

Ягоды солнцеворота:

Только когда опустеет залог от кого-то

И превращен в ропот

В банке пауков:

Мне нужно прожить недолго

В темном томящем долге,

Добрести, хоть последним,

До финиша в гонке.

Фотография 20. ЗАКАЗ

На пост завалилась бригадирша – отчитывать меня за опоздания. Сменщица ругается: я поздно сменяю ее по выходным... Пусть ругается, дура... Зато пусть попробуют уговорить ее выйти в чужую смену или на чужой пост...

– Я сама звонила сюда час назад – вас не было.

Я выслушал с постным лицом.

– Вы знаете, откуда я еду?

– Мне все равно, на работу не опаздывают!

Потом она сменила гнев на милость и спросила: вносить ли меня в списки на выдачу праздничных заказов перед ноябрьскими праздниками? Ни разу в своей короткой и чистой жизни я не получал никаких заказов. Это была льгота, и это было как-то странно, словно взятка: за что? Я подумал о голяке, на котором сижу, но это были большие деньги, к тому же значительная часть заказа была вроде мне не нужна. Чтобы протянуть время, я заговорил с бригадиршей. Еще не пожилая женщина, она была способна поддержать не­тривиальную тему.

– На всех предприятиях получают. Во всей стране. Так и живут, а вы думали?

– А если я позвоню вам завтра? – неуверенно спросил я.

– Хорошо, – легко согласилась бригадирша.

На следующий день я согласовал идею с родителями и разрешил внести себя в список рядовых соискателей девальвированных серебряников.

А потом был день выдачи этих заказов. Девушка Люба из конторы рассказывала желающим о своем житье-бытье. У нее муж и ребенок. С семьдесят шестого года ждут комнату. Живет в общежитии: койка в коридоре.

Время идет, она все говорит и говорит про свою очередь на комнату. Она в ней четвертая. Ее очередь уже пять раз проходила.

– Странно, – говорит она, – в прошлый год я была вторая, а теперь какая-то четвертая. А комендант у нас – такая стерва!..

Так ребенок и вырастет в этом коридоре, своих детей народит, поставит новую койку. Создаст новую нацию: дети коридора.

Я читаю заказ, вывешенный на окошке кассы: икра (красная) – 1; колбаса (сервелат) – 1; сыр (“Российский”) – 1; шпроты – 1; сгущенное молоко – 1; курица – 1; майонез – 1; гречка – 1; сироп – 1; пакет – 1 (тоже входит в стоимость, восемнадцать с чем-то рублей). Еще бы перцу, которого тоже, как и всего перечисленного, нет в магазинах.

И нет машины с этими заказами, и никто не знает, когда она будет. Люди ждут, ходят туда-сюда. Две трети заказа я обещал родителям – теперь некуда деваться. Влип.

– Когда же машина? – шумят в очереди.

– Сперва на завод поедет, потом к нам, – отвечает за начальство кто-то бывалый.

– Нет, я звонила: на завод не поедет, – говорит в окошко девушка Люба.

– Будет ли колбаса? Говорили, что не будет, – спрашивает какой-то старик.

– Финский сервелат! – дразнит мужик из толпы.

– Будут вносить, нас выгонят на улицу, и встанем в очередь, – объясняет спокойно бывалый.

– Да что мы налету получать будем! – волнуется бабка. – Вот нас на улицу...

– Да чего волнуешься, раньше девяти не приедут, – смеется мужик из толпы, любитель пошутить.

В полседьмого приехал фургон, люди из него ушли куда-то гулять, потом стали носить пакеты во внутрь. И снова тишина. Толпа нервничает:

– Люди же тоже! Почему медлят?!

Начальственный крик:

– Пропустите водителей!..

– Им, ясно, первым.

– Ну да, а потом нам скажут, а где вы куковали? – Народ возмущен несправедливостью. Все мысли о священной колбасе.

Выходящие перещупывают пакеты, проверяют, обсуждают:

– Как можно без колбасы? – вопрошает старик.

– Конечно.

– Вот гречка – кому нужно?

– Я возьму, – говорю.

– Возьмешь? Ну, бери... (Инстинкт – хватать все, что дают. Начинаю обрастать правильными реакциями.)

Рабочие празднуют в своем помещении до положения риз. Им заказы не давали, вопреки душеспасительной уверенности бригадирши. Но им наплевать.

Фотография 20. ОХОТНИКИ НА СНЕГУ

Похолодало: днем под ногами лежат плоские, одинокие, согревшиеся лужицы.

Снег, снег... Странно! Что это значит? Уже снег! Красиво, как у Брейгеля. Не печалься. Ведь даже из мертвого дома – записки.

На стерне – снег. На стерне. Я узнал это слово из детской книжки, которую читал Кролику. Он падает и падает. Забивается во все щели, и забываешь обо всем. Разве я их? Я – тысячелетних этих пространств!..

На моей стене висит картинка. Охотники идут по снегу по деревенской околице, всегда одинаковые: рано утром, когда отправляются в густой заснеженный лес, вечером, когда деревня полна жизни, со льда долетает смех, на огне жарится мясо, и скоро в домах зажгутся огни.

Всегда одинокие.

Иногда их добыча невелика: два или три зайца или куропатки, иногда им выпадает удача, и они триумфально шествуют с грузно болтающейся тушей кабана или оленя.

Вечером они идут усталые и как будто умудренные. И так же послушно и примирено бредут их высокие тощие собаки, будто еще зачарованные лесной тишиной. Они еще не позабыли то, что все чув­ствуют в детстве: что это их жизнь, что это их мир, что это нормальный мир. Лишь надо догнать оленя.

А охотники давно, кажется, забыли это – то, что любой из них когда-то знал: что они родились здесь для счастья. И теперь каждый их жест, каждое движение направляется остатком того же первоначального плана – когда счастье уже не бывает чем-то реальным, но оно убегает от них кабаном, которого преследуют с неутомимостью судьбы.

Но сегодня удачный день, и в их фигурах усталость и отрешенность...

Я хотел бы жить в этой картине, так же просто, как они, не думать, не мучиться, не жалеть! Я ведь уже все это пережил.

Ягоды солнцеворота:

Я чувствую, что меня съедает

Мой паук-напарник.

Я съезжаю во сне по острому скату.

Пальцы как вата,

Душа как газета,

Которую бросили

В таз для кота.

У человека нет опор в жизни. Все его опоры – иллюзорны. Гражданские установления, выжимки из политических доктрин, религия (если ей не отдан весь разум), художественные герои или живой человек – все это существует отдельно от тебя, вне твоей жизни. Тебе осталось надеяться только на себя, на то непоколебимое, что затерялось где-то в исчисленной сущности.

Падает, падает снег. Все скрывает. Как было бы пусто без печали, которую можно скрыть. Да, еще не все потеряно для человека, который чувствует, который может сесть на берег реки. Не боясь промокнуть. Не боясь ничего!

Фотография 21. РЕКА

...Столбы пара плыли над водой, создавая на излучине белую матовую ватность, как изнанку речной материи. Летели с криками вороны: никогда они не хотят молчать, и очень славно. Круша тишину, на высокой насыпи появился паровоз, таща за собой бесконечную череду вагонов. Вдали под мостом возникли два человека, и я испытал необъяснимую тревогу, словно люди нарушали божественное установление о невмешательстве. Вперед убегала белая черта пустой аллеи. Голые тополя стояли рядами, а внизу поросль оделась в муфты снега...

Фотография 22. НОЧЬ

Колонка вниз по улице превратилась в соляной столб льда, подходить к ней было небезопасно – но в любой мороз в подставленное ведро после некоторых манипуляций с ледяной ручкой била упругая струя воды, так же обжигающе холодная. С каждым днем гора льда под колонкой росла, так что однажды ведро уже с трудом втискивалось под носик. Теперь надо было прокатиться назад, не уронив и не расплескав на ноги: чтобы стирать белье Кролика или мыть его самого.

Выстиранное белье каменело на улице и стучало, как куски фанеры. И это после моей изысканной московской жизни с музыкой "Yes", с разговорами о Кафке и т.д. – казалось свежей первобытностью. Хотя я настаиваю, что буду жить по-своему, где бы я ни был.

Я часто теперь в своей глухомани глядел на свечи: когда отключали электричество, или когда ходил в сортир. Горящая на фоне необструганных досок свеча – это красиво, если бы не мороз, от которого паром обволакивает глаза, и поджимаешь голый беззащитный хвост, и потребности физиологии удовлетворяются второпях. Свечи напоминали церковь, и было трудно представить, что кто-то летает сейчас в космосе, как было трудно представить, что в какой-нибудь Австралии сейчас тридцать градусов жары.

Во всем неуютность, древняя незащищенность.

Человек очертил, определил себя жестом, действием, почти что условным рефлексом. Затеял борьбу с релятивизмом воли, бесприютностью, неудобством непривитого бытия. И так обезопасил себя чужим опытом от искривлений.

Трюизм. Человек это свеча, свечка: дунешь и нет. Но перед этим прижимается он к восковому столбику другого, чтобы и его заразить кусочком лучезарной своей болезни.

Человеку мучительно трудно вырваться за плоскость, увидеть дальние сосны на холме, бело-черную финифть берез, застывший вздох умерших под покрывалом снега полей. Кричат вороны, бороздя белесое морозное небо, а человек, пряча нос от ветра, неусыпно глядит на загадочно убегающие двери магазина...

Разве я поступаю иначе? Я ни чем не лучше их.

Иногда я терял веру в себя. Они идут. Они идут – дни за днями, ничего не меняя. Мысль ищет и борется. Но она слишком эфемерна. Никому не нужна мысль, но лишь успехи по службе. Даже ученым: то, что они хотят открыть, не есть эликсир жизни. И мне остается скрываться в лес, в место, которое я не осмеливается назвать ни духовным скитом, ни Галикарнасской пещерой, а просто местом прозябания, до которого можно легко не доехать, сев не на ту электричку, которое легко можно больше не найти, потеряв как самообман.

Фотография 23. СОН

С улицы послышалась человеческая речь, но никто не вошел в дом.

– Там кто-то есть! – испуганно сказала Маша.

Я в беспокойстве вышел на улицу, в голове промелькнул недавний лойин бред... Было уже темно. Недалеко от крыльца на снегу лежал человек. Он не был мертв, он был в стельку пьян. Непонятно, как он мог попасть на наш участок с хитроумно закрытой калиткой? Неужели через забор, затратив на эту процедуру, как лосось, последние силы? И теперь беззаботно замерзал на снегу. Пришлось поднять это бесчувственное тело, и дотащить до потерянного жилья.

Я оставлял дом с женщиной и ребенком и уезжал на службу – словно незапертым. Маша всегда страшилась этих дней, прося своих друзей приезжать к ней на ночь. Но ничего не случалось.

Потом мне снился сон: будто я сторож в странном доме. А за домом завелось ненастье, устраивая свои дела. Занимало кусты, бугры и овраги. Стучало в бревенчатые стены, дребезжало окнами, скреблось в дверь. Потолок сыпался, а пол ходил из стороны в сторону под ногами.

Я выскочил наружу и задрал голову: множество каких-то тварей нырнуло в утробу дома через трубу. Я бросился обратно. Дом был темен, от двери несло холодом и бедой. Она накренилась и опуталась какой-то волокнистой слизью, будто мхом. Я рванул дверь: она была словно чугунная и отпала вместе с косяком. Там был спертый дух и что-то совершенно чужое. Я бросился назад, сердце пронзила жалость об оставшихся вещах: картинах, тетрадках.

Мрачные тени стелились по земле, переползая на стены и кусты. Черное косматое солнце светило белым подземным светом. С местностью и формами вещей происходили странные метаморфозы. Они становились правильными, монохромными и непривычно геометричными, простым и голым куском материи, словно заготовками вещей, из которой их когда-то освободила иллюзия Художника. Из них сочилась массивность и тяжеловестность, выходил кто-то массивный, тяжеловесный...

Фотография 24. БОЛЕЗНЬ

Собрав все силы, я добрел до сельской больницы – получить справку. А по дороге – позвонить со станции бригадирше. И совсем расклеился.

В первый день как всегда было до смерти плохо. Я боролся с соблазном позвонить матери (то есть послать Машу по морозу до телефона и перепугать "старую" до смерти, чтобы она привезла антибиотиков).

Да, мама... Слава Богу, что я один, то бишь без вас. Кажется, это в первый раз в жизни. Вы насторожены и слишком назойливы. Вы думаете – мне весь мир в серьмяжку? Нет, я думаю, что я вечен. Все это – только срезало нарост жира. Ну, да, я ничто. Вы – все, да, а я – ничто. И все-таки я умру на этой утренней стерне, и я стану несравненно больше вас, потому что я узнаю то, что вам неведомо. Я обгоню вас в этом познании. Я стану тем, в чем вы – лишь отдельность. Я стану больше вас хотя бы потому, что совсем недоступен вашему страху.

Натянул одеяло на голову. Будто в омут. Люди все кружатся, кружатся вокруг. Как листья. Облетает, облетает жизнь. Последняя осень.

– Господи, дай мне радоваться моему тупику, в который я попал к тому же в такой хорошей компании. Дай мне силы не приходить в отчаяние от своей посредственности, из-за которой я завидую другим людям, пытаясь учиться у них, и не пенять на время, которое у меня отнимают эти другие люди. Потому что люди забирая – улыбаются, и только так способен осуществиться Твой закон!

На следующий день стало легче.

Я все еще не хожу на работу, лежу, читаю. Уютно журчит теплая вода в батареях. Надо лишь иногда проверять АГВ. Из огромных щелей в полу дует, но мы положили толстый палас, его привезла Машина матушка, и теперь ничего. Теперь можно думать.

Фотография 25. ПОЛИКЛИНИКА

У окна выдачи больничных листов сидели двое и беседовали о своих делах. Один, который больше слушал, высокий с красной рубашкой под расстегнутым ватником в армейской шапке с ушами, с полным курносым лицом, коротко остриженными висками. Другой – невысокого роста, в заграничной, но неброской куртке, джинсах и сапожках на меху. Лицо с тонкими, красивыми, но суровыми чертами.

Он куда-то уезжал и привлек – не знаю уж чем: доходной ли стороной или романтической – высокого, который заискивающе попросился в спутники.

– Хорошо жить – надо деньги иметь, – равнодушно и веско сказал невысокий, и я поразился несоответствию презренной философии и красивой выразительной внешности, благородной прямизне носа.

Потом он стал рассказывать об основательности своих планов: два года в Сибири в армии, потом приехал сюда, но не понравилось и снова уехал туда же. Потом на север. Итак получается четыре года в тех краях. А люди там великолепные, особые люди, не то что здесь, не чета. Гостеприимные, дружелюбные. Просто интересно: нанайцы разные, рыбная ловля, охота. Ах, какая охота!

По всему выходило: человек, умудренный жизнью...

Сибирь – это какая-то легенда. Настоящие люди убегают в Сибирь, как мы убегаем внутрь себя.

Фотография 26. КОРАБЛЬ

Ели зеленые, почти черные. Валит снег. Я пытаюсь писать (из-под рам дует). Это все загадка для меня.

Мне мой деревенский дом напоминает корабль, вытащенный в незапамятные времена на сушу, словно ладья Ясона. И это хорошее определение для него при всей его примечательной неказистости. Но он заслуживает и теплоты.

Утро: березы – затаившиеся водопады, тополя – зимние цветы на стекле. Вселенная подо льдом, и ты в котловине меж волшебных китайских букетов.

На станции все гораздо ничтожнее и раздавленней. В Москве – как всегда. Только пронзительное солнце.

Фотография 26. ЛЕС

Нерешительные шаги хорошего человека на снегу у дверей нашего дома. Хорошего именно потому, что не настырные, не самоуверенные. Хорошего, потому что зимой. Как хорошие люди переживают зиму? (Он нас не застал: как обидно! Ведь специально приехал из Москвы. Кто бы это мог быть?)

Ночь закутана туманом, который создает необычную ясность, голубым безлунным светом наполняя снега, лучась стороною от подернутых мглой фонарей.

Я никогда не боялся идти ночью через лес. Здесь было спокойнее, чем в городе. Ночью здесь было невероятно тихо, невидимая дорога мягко флюоресцировала в темноте, звук шагов тонул в снегу, шаг в сторону, и тебя уже не видно, ты уже под защитой леса. Хотелось сесть в снег и ни о чем-то думать. Ничье зло не могло осквернить этого царства.

Я еду в поезде, и грандиозный хор архангельского возраста поет какую-то гигантскую песнь о тысячелетнем движении человека среди бескрайних полей.

Потом я причесался, используя ночь и оконное стекло. Я включил свет на работе и пошел в гости, для чая и – для ничего.

Фотография 27. АННА ПАВЛОВНА

Снег похищает внешнее. Холод похищает лес, реку, поля, звезды. Лишь то, что отогревает камелек (радиатор АГВ) в углу, за четырьмя стенами, лишь то осталось у меня...

Стуком палки или клюки меня вызвала к себе наверх Анна Павловна, баба-яга, жившая на чердаке моего дома. Соблюдая принятую договоренность, я кинулся по периметру заборов к ее двери – вообразив Бог знает что – и был гостеприимно усажен на стул.

Сперва Анна Павловна поведала мне, что она судилась, и, по причине ее малограмотности, я предположил, что выступлю протоколистом. Но рассказ затянулся, и наружу вылезла вся подоплека тяжбы Анны Павловны с Ольгой Романовной – моей хозяйкой. Несмотря на многочисленные повторы, пояснения и пр., я ничего не понял в этой необыкновенной истории, ничего не запомнил и не мог бы описать в подробностях.

Тяжба произошла из-за сада, “поделемканого” с пре­жним владельцем территории Ольги Романовны. Разбирательство было хлопотливым и дорого обошлось истцу, то есть Анне Павловне. К тому же мало к чему привело.

Потом, в контексте общего наступления на Ольгу Романовну, пришел черед истории той части дома, которую занимали мы: шабаши распоясанного шофера и его жены, ребенок, живущий у теток, тяжелая судьба этой женщины, избиваемой и в конце концов покончившей с собой при помощи какой-то эссенции.

Шофер поменял ее на другую, вернее несколько других, из-за которых погиб, став жертвой мужа-уголовника своей любовницы, наведенного ею на его имущество. Вот так: не дом, а замок с привидениями.

Вспомнила она и прежних дачников (преподносимых мне моей хозяйкой как идеал и вечный упрек), так же не гнушавшихся полемикой с Ольгой Романовной по поводу оплаты жилья и приусадебных занятий.

Фотография 28. МОРОЗНЫЙ ДЕНЬ

В ночном тумане луч фонаря режет плотным снопом. И холод.

Зимний день. Коснеющие на морозе сосны.

Половинка луны висит в вечереющем зимнем небе. Висит, будто свесившийся за лазоревый купол ломтик небесного лимона, упавший с какого-то пиршества богов. Я включаю свет и иду к друзьям...

Утром (после условной ночной работы) – деревья в поселке ожили. Как люди, они жили своими кронами. Небывалой величины иней облекал ветки, как пух на старинных шляпах... и таял к обеду. Из-за него казалось даже, что теплее.

В булочной закутанная в платки кассирша невозмутимо и отрешенно обедает после открытия.

Пожилая дама (без злобы):

– Не успели пообедать?

Кассирша (сердито):

– Две машины приняли, небось успеешь!

Не понятно, какое лично она имела отношение к разгрузке машин? – изумился во мне бывший грузчик из булочной. Может, самое прямое?

– Они там спят, а потом лезут в обед, – продолжала она. – А в булочную идти никто не хочет. Вот и поешь!

И неся ложку ко рту, принимает деньги.

– Чего же у вас хлеб черствый?

– Только завезли – черствый! – обиженно отвечает кассирша.


Tags: Ягоды солнцеворота, беллетристика
Subscribe

  • Нелюбовь

    «Нелюбовь» – это не фильм. И не простое отсутствие любви. «Нелюбовь» – активное чувство. Это не ненависть, но и…

  • Закулиса

    Можно ли допустить существование какой-то «закулисы», типа современных «розенкрейцеров», о которых писал Пятигорский? Но…

  • Треугольник

    Человек – несчастное существо: и одному ему плохо, и вдвоем быстро становится скучно и несвободно... А он еще закрепляет подобные отношения…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments