Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

ЯГОДЫ СОЛНЦЕВОРОТА - 5 (последняя)

Фотография 38. МАРТ

Особенно деревня чувствуется весной. Когда на прогнувшихся ветхиньких карнизах и кривеньких водосточных трубах ожили и умываются прозрачной водой длинные сосульки, когда суровость вдруг сменяется звоном и легкостью, и деревья грифельно чернеют на поверженном снеге и в белесом тугом небе – с еще призрачным гулом возвращающихся птиц. Весна, растопившая сердце Кая и поверяющая глубины земли...

Кончался март. Я возвращался после двух недель “отпуска” – домой. Здесь, за городом, зима и не думала кончаться, хотя сугробы на станции заметно подтаяли. Зато по дороге сквозь лес повсюду лежал глухой снег, режущий глаз своей белизной на ярком солнце, от которого, казалось, ему ничего не делалось. Я шел по лесу и бубнил:

Март – есть март,

Март – уже март,

Как бы ни мал – март все же март!

Хоть снега его белей,

Чем снега у января.

Лес кончился, пошли первые заборы и дома, жалкие и знакомые до боли. Я вошел во двор, поднял голову и засмотрелся. Нет, это была весна, никаких сомнений!

Родители были категорически против нашей жизни в деревне. Искали какие-то комнаты. Но – как улитка, всегда связанная со своим домом, так и человек: всегда стремится к единственной географической точке своего обитания. Как слепой, уверенно чувствующий себя в ощупанном им доме, так странник стремится под благословенную ясность того крова, где жизнь не возникает неумолимым сфинксом, требующим от пришельца невыносимых ответов.

Здесь я уже не один месяц жил наедине... ну, да, с природой в конце концов! Может быть, моя жизнь от этого шла чуть глаже. И дождался, дотерпел до весны!

Дом был заперт на новый висячий замок. Стукнуло окно: закутанная в кофту и платок старушка старческой ручкой поманила меня к себе. Я обогнул дом и поднялся к Анне Павловне.

– Она, эта гадина, отнесла твои вещи в сарай. Говорит, ты не платишь.

– Это ложь.

– Я ей и говорю. Она такая лживая дрянь! Я говорю, вы лжете: это хороший парень. А она так на тебя напустится! Уж я старалась, видит Бог, ну, да ты знаешь какие у меня с ней контры.

– Спасибо, – сказал я, хотя не верил ни единому слову. Я-то знал, что Анна Павловна с самого моего приезда пилила Ольгу Романовну на мой счет: она боялась, что я ее сожгу. Это потом она решила, что какую-то пользу из моего соседства можно извлечь: и поболтать, и за лекарствами послать. Она интриговала в обе стороны: я был лишним поводом попикироваться с Ольгой Романовной, который она не могла упустить, при мне же усиленно разоблачала нашу хозяйку, “проныру и жидовку”, и тем отводила душу.

– Чего ж ты теперь будешь?

Я пожал плечами. Я действительно не имел ни единой мысли на этот счет. Что же, надо снова ехать в Москву, ругаться с Ольгой Романовной.

Ягоды солнцеворота!

Как вы терпки и невкусны,

Как вы пьяните благами

Мои чувства.

Я не засмеюсь – я знаю:

Им нужна ложь

Моего голоса.

Фотография 39. АТЛАНТИДА

Подросток, севший в автобус. Скромно, по уличному одетый. Немного приплюснутое лицо, прекрасно вычерченное, своеобразное, вытянутые глаза с густыми женскими ресницами, темные брови.

Мои самые любимые лица – нервные, узкие, печальные.

Но любовь к жизни заставляет признавать и отзываться на жесты и гримасы каждого прецедента человеческого. Однако чем шире эта неудовлетворяющая рутинная отзывчивость, чем более тесен плен отношений, тем сильнее переживаешь встречу с этими лицами – символами чего-то более достойного, чем просто героическая всеядность и живучесть. Это будто осколки Рима или – еще дальше – Атлантиды, когда человек уже прошел до конца бесконечного, нервного, узкого и печального, по нервной и печальной дороге, и что мы – лишь дикие аборигены, у которых традиции предков начисто убили способность замечать и понимать чью-то уникальность.

Фотография 40. СМЕРТЬ

За стеной у рабочих радио сообщало о призывах коллективов к коллективам – сократить сроки по выполнение плановых производственных заданий.

– Как они это делают? Или нормы занижены или х... тогда сделаешь! – досадует выпивающий уже второй час бригадир Борис.

Снова орет радио:

– Работники сцены в день всесоюзного субботника рапортовали вместе со всей страной о больших творческих успехах в запечатлении наших современников...

Теперь ухмыляюсь я: пиэрийские передовики! Перевыполнили план по запечатлению современников...

– Время летит, уже шесть, – говорит кто-то за стеной. – Посидим еще – уже семь. То осень, то уже весна. И так год за годом, не увидишь, б..., как на пенсию выйдешь! А что я видел в жизни? Пятнадцать лет здесь корячился, еще десять и каюк. А как жил, что делал – одна хренота! И что, вот для этого стоило жить?

– Не ной, Васька! Выпей лучше. Мы лучше всех живем! Отфуярил, нажрался и на боковую. Чего нам еще надо? Все есть, что нужно. Жил бы ты в какой-нибудь заднице, в Бонгладуре, хоть в Чите какой-нибудь, вот тогда бы повыл. А тут ребята – во! Закуска – во! Водка есть – во! И проблем никаких!

Работяги смеются, а по радио продолжается бравая агитка о тройной норме ради вящего отечества процветания.

А великий революционный поэт Маяковский вопрошает в голове: а есть ли у тебя на билет целковый, а видел ли ты Мадрид?

Нет, не видел. Как и столяр Васька, не имевший двух пальцев на левой руке. Я задумался над словами Васьки и что-то разглядел в них. Да, смерть, эта гнусная перспектива, о которой говорили безо всякого кокетства, с полным основанием.

Смерть виделась мне в образе моей столетней прабабки. Я жил у нее в деревне в детстве. Она была ровесница Чехова. От нее самой, от ее увешанной иконами комнаты, где золото лежало по черноте самым грубым контрастом, шел невыносимый запах, который бывает лишь у бродяг и больных. С тех пор смерть представлялась кошмаром именно физиологическим, безо всякой духовной подкладки. Мне казалось, что природа, еще недавно вполне человеческая, у умирающего преображается во что-то противоположное и даже противоестественное, уже мертвое, но ходящее и способное отравлять своей загнившей и почти потусторонней плотью. Я был поражен этим духом умирания, в котором нет ничего живого, и перерождение во что навсегда отделяет недавно живое и близкое существо.

Я боялся смерти именно с физиологической стороны. Со стороны универсальной, нивелирующей, игнорирующей и уничтожающей все различия, превращающей меня в интернациональный комок. И поэтому надо было срочно что-то успеть: написать, сделать, чтобы эту разницу утвердить, создать компенсирующую материю, противовес, мешающим быть зарытым в землю целиком.

Фотография 41. ВЕСНА

Опять зашла Лой. У нее более разумный вид. Рассказала про умерших родителей, и что сейчас у нее близких людей – только тетка да батюшка. Рассказывала про вымирающие деревни, которые видела во время своих летних паломничеств.

Томилино внешне казалось живым, особенно с весны, и, однако, – испуганные старушки провожали меня взглядами на аллее парка.

В конце апреля здесь обнаружено голубое небо с солнцем, будто прояснение в голове у природы, совпавшее с моим собственным.

Я помирился с хозяйкой, разозлившейся из-за брошенного дома, и ко мне вернулась возможность увидеть природу еще в нескольких ее фазах.

Солнце, зелень: человек выскакивает в поле и знать не знает о скуке и трауре жизни. Он не мечтает больше о самоубийстве, а знай только славит свою жизнь и пятимерную эмпирику...

Берега вдоль реки были в спектральной чистоты зелени. Березы в весеннем лесу удивительно белы, сахарны. И из всего этого придется исчезать, уезжать, уходить. Сейчас непонятно, как человек может быть занят посторонними мыслями. Ошибка людей – что они стремятся к отдельным вещам, тогда как надо забирать все.

Зеленая мошкара прорвавшихся почек галографически нереально висит в воздухе. Это еще не объем, а две таинственно наложенные друг на друга плоскости, перепутанные, но не слившиеся. Молочные реки и кисельные берега. Земля влажна и сочна. Народившаяся природа пронзительно и восторженно плачет об уникальном моменте общения ее и человека.

Это – так называемые “высшие переживания”, которые озаряют связь с миром, неожиданность собственного присутствия, грандиозность и продуманность окружающего спектакля.

Фотография 42. ГОСТИ

У нас вновь появились гости из Москвы и даже дальше – из Казани, человек по прозвищу Дядька, бородатый, потрепанный жизнью не первой молодости юноша, все время чему-то смеющийся.

Мы шли от дома Фули к нашему дому по одним лишь нам известным проходам. На полпути у резных столбов Кролик забеспокоился:

– Зачем он с нами идет? – спросил он, глядя на Дядьку.

– Это наш друг.

– Как его зовут?

– Дядька.

– Не надо дядьки! Пусть дядька уйдет!

Дядька привез бутылку вина, в нашем кругу необязательную.

– Пусть будет доминантой на столе, – сказала Маша.

Я возился с ней, доминантой, не умея открыть. Уровень духовности был так высок, что мы итак все время были под кайфом.

Я молчал, они говорили: информация, информация на информацию, короткое обобщение или тезис – и в доказательство снова информация. У меня почти не было этой информации. Здесь в Томилино с ней было туго. А за пределами Томилино мир был глух для меня и непрозрачен. Нужно было усилие, чтобы его раскрыть. Не было сил на усилие. Мир был ложен. Не хотелось знать ничего ложного. Река и лес были не в пример подлиннее. Я не хотел класть душу за частности мира. Но мне исключительно важно было его общее.

Но Дядька и остальные гости говорили интересно. Я спорил с ними о церквях, сожалел, что не могу безусловно выбрать одну из них. Несмотря на жаркость спора, я был рад им. Да и посещение их не просто благотворительность, а желание жить и чувствовать то, что чувствую я.

Молодой человек ведет их гулять. Он показывает свою реку. Он может без конца говорить о ней, но молчит, боясь, что его не поймут. Ему хорошо, гостям, кажется, скучно. Он нарочно ухоживает их, чуть мстительно. Здесь он господин и гуру. Они хотят уехать, но так устали, что остаются ночевать. Он отдает девушкам свою постель, и они с Дядькой спят на полу. Кто-то посчитает это свальным грехом – их невиннейшие монашеские отношения.

(Мы спим в одежде, но все равно: ничего не менялось от ночного немого присутствия девушек рядом. Ни одной минуты не хотелось выбежать из комнаты и, как отец Сергий, долбануть топором по пальцу. Просто не спалось, мучили мысли. Хотелось, например, уйти бродить на всю ночь, замерзнуть и вернуться к утру. И лишь боязнь разбудить и напугать гостей остановила от этого славного плана.)

Утром измученный, с бессонными глазами, я провожал их на электричку. Впрочем, кажется, никто ничего не заметил.

Фотография 43. МАША

Я увидел ее в первый раз в кучке молодых людей, несомненно фулиных гостей, гуляющих по окрестностям. Веселые, необремененные, они вносили в знакомую до тоски действительность что-то бесцельно хаотичное, бесцеремонно свободное. Им было наплевать, что все здесь жило серо, безрадостно и задремало на всю жизнь.

Это были первые ласточки лета. Обвешанный продуктовыми сумками я не подошел к ним, но внутри пел и почти приплясывал, так же как они.

Маша была высокая, тоненкая, в клешоных брюках, с длинными развевающимися волосами. Она была центром этой компании. Она была центром пейзажа. Я видел ее, словно фигуру на сцене, на которую режиссер направил свет. Весь остальной день я был как на иголках, придумывая себе причины и дела, чтобы не идти к ним. Всякое сильное желание подозрительно, твердил я, зачем-то выглядывая в окно.

К Фули мы пошли вечером, почти ночью. Чем дальше, тем больше я смотрел на нее. Остальная компания, в любое другое время столь важная для меня, превратилась в фон, почти в досадную тень, иногда закрывающую для меня Машу. При ее предельной откровенности, не трудно было сделать вывод, что она намного совершеннее меня, закрытого на все замки, чтобы никто не видел происходящей битвы, – и недостижима, как графиня для холопа.

Меня не привлекали наивные юные девушки, готовые смотреть тебе в рот. Мне интересен был человек, как необследованная страна, из путешествия по которой я бы извлекал все новые познания.

Маша курила траву и говорила спокойно и весело. Интеллектуалка из скорее богемного мира, выбравшая эту полубродяжью среду как каприз – она не была в прямом смысле перебежчиком, она шла по пути усиления свободы, от книжного и декларируемого перейдя к делу. Теперь она освобождалась не на шутку, экспериментируя со всем, в том числе с кайфом.

На следующий день вся ее компания пришла ко мне. Мы выволокли маг на улицу, пили чай и курили траву. Джуан Цзы и Милюков, Достоевский и современная американская поэзия мелькали в ее почти беспрерывном монологе. Это был выпендреж и привилегия. Она была новой штучкой, и ее друзья терпеливо ждали, когда она выговорится, сыграет свое соло. А она будто не замечала этого и легко царствовала, не встречая себе никакого препятствия. Здесь не было никого, перед кем бы она красовалась, и в ее поведении не было ничего неестественного: новые идеи просто переполняли ее. Она будто открывала никому неизвестные вещи, и в ее устах они вновь казались свежими и важными. В ней была бесспорная легкость слова, рожденная уверенностью в себе.

Наутро компания уехала, но через несколько дней Маша приехала одна, и мы зачастили к Фули: у меня вдруг нашлись и время и основания это делать. Она показывала, что действительно мне рада. Я водил ее, как старожил и хозяин, по поселку и окрестностям: все до этого леса – мое, и за этим лесом – мое...

Мы вместе поехали на электричке в Москву. Она была спокойна, дружелюбна, немногословна.

– Я буду к вам приезжать, – сказала она на прощание. – Пока, – сказала она просто и нырнула в свой поезд.

Потом я много думал об этом. Ее слова ровно ничего не значили. Мне надо было звонить ей, укреплять дружбу, с кем-то сражаться, заслуживать ее. Но я не воин. И я слишком хорошо владею собой, чтобы действовать наобум. И ведь это она сказала, что будет приезжать. А я буду ждать, даже если она не приедет. Это станет смыслом моей жизни на ближайшие месяцы.

...Хозяйка вмешалась в наши планы кардинальным образом: это наш последний месяц. Она уже подыскала на лето жильцов. И вернула деньги – ту разницу, на которую подняла плату с учетом летнего проживания. Девяносто рублей, на которые мы можем уехать в путешествие.

В конце мая мы съехали, увязав все свое имущество на машину родителей.

Фотография 44. ПРОЩАНИЕ

Я стоял на площади перед станцией и прощался со всем этим, с этим миром, который был моим миром в течении года, такого сложного и богатого года, где многое преломилось, навсегда кончилось, и что-то, может быть, навсегда началось. Прощался с этими магазинами, что столпились здесь, в одном месте, почти неотличимые по виду и назначению, так что только старожил знал нюансы ассортимента, с этим автобусом, проезжавшим через поселок по дороге, уходящей одним концом в неизвестность – в еще более глухую, странную, далекую и необследованную землю, которая была, как ни удивительно, все той же Россией, простейший парадокс, с которым я, однако, не смог примириться. С этими бедно и мешковато одетыми людьми, привычными к жизни на воздухе, и потому почти неразличимыми за одинаковостью тулупов и валенок, как и сама их жизнь и их дух, словно занафталиненный на сотни лет. С этой спокойной жизнью, где почти ничего не менялось, и где мне почти никогда не было скучно, ведь менялось и жило все вокруг меня: природа, воздух, небо, река (я еще не досмотрел всех ее метаморфоз)... Я принял жизнь местных людей, так несхожую с городской, и принял их вид, и тоже проходил зиму в теплом тулупе и грубых теплых сапогах, малоотличимый от любого человека на площади, будь хоть мороз, хоть мощная мартовская оттепель... Я и приехал сюда, собственно, проститься, и вот, простившись, уезжал.

И обратный путь в переполненной электричке был мукой изгнания, навсегда запрещавшей возвращение.

1983-84, 99

Tags: Ягоды солнцеворота, беллетристика
Subscribe

  • Синдром Пэна

    Некоторые, а, может быть, даже многие молодые люди не могут стать взрослыми. И не хотят. Наверное, такие были всегда, но у них было меньше…

  • Мотивация

    В глубине человека живет отчаяние, которому он не дает выйти наружу. Оно связано с ощущением нелепости жизни, недовольством собой и невеселыми…

  • картинка

    Две женщины. 60х47,5, оргалит/акрил

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments