Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

КНИГА ПУТЕШЕСТВИЙ (в стиле хайбун) -1




Предисловие

Нынче все ездят – и зачастую в гораздо более экзотичные места, чем ездил я. Теперь я никуда не езжу, я уже как бы приехал. Но прежде дорога была формой йоги и познания, и очень много дала мне. Свои стопные путешествия в 1982-87 годах я описал в книге "Человек на дороге". Здесь, с позволения богов, я выложу свои более цивильные путешествия, относящиеся к 1988-95 годам. Глубокая, в общем, история.

I. НА БЕЛОЙ ХРУСТАЛЬНОЙ МАШИНЕ
трудное путешествие по Германии и Чехословакии (1988)

Когда б легко писал я, как бы стало
Легко меня читать...
Байрон

Никогда не ездите с родителями! Это только кажется, что так оно удобнее: когда тебя везут, да еще задарма. Никогда машина не ломается так часто, и никогда людям не предоставляется повод выставлять себя столь малопривлекательно, как в путешествии на своей машине.
Неудачи начались еще за два дня до отъезда, когда после поездки отца с мамой загород, что-то там у мотора сломалось и потекло масло. Машину срочно отвезли в ремонт, и там по нашей привычке с ней возились полтора дня. В день отъезда я заявился на сборный пункт поздно, чтобы не видеть предвыездного мандража: “А это взял(а) (адреса, зубные щетки, деньги)? Забыл(а), а, вечно ты все забываешь!” “А где это (ключи, очки, плавки)? Я не могу найти!” И не избежал за свою предусмотрительность выговора. Однако кульминацию я все же застал: “Потеряли паспорта, никуда не едем!..” Настроение у всех похоронное. За гостиницы уплачено 1300, только теперь открыли секрет. (Потом паспорта, естественно, нашли.)
Утром проспали. Отец вдруг стал заниматься унитазом и возился с ним час. Таким образом выехали в десятом (стоило страдать, а накануне стращать и накручивать друг друга). Через пятнадцать км я сообразил, что забыл в квартире родителей куртку. При данном настроении умов сознаться в этом было для меня крайне невыгодно. Из-за этого возвращения наша дорожная звезда от нас отвернулась. Началась мания забывчивости.

От родителей надо эмансипироваться как можно быстрее, пока они не сделали тебя совершенно подобным себе. Семья — самый нетактичный коллектив из всех возможных. Забота в ней основывается на полном взаимном неуважении. Я имел возможность изучать матерный стиль своего отца и беспричинную заботу матери: “У тебя же температура!” — раздавалось через каждые пять минут. Плохое настроение срывалось без затей на находящихся рядом.
...Тронувшись во второй раз и едва выехав из Москвы, увидели согнанных на обочину мужиков, косящих косами траву, и женщин, собирающих ее граблями в стожки. Женщин на работе было, как водится, больше мужчин, что вообще соответствует русской традиции. Хотел бы я, чтобы президент Рейган посмотрел на эти косы. Да и мне было как-то странно смотреть на них, в то время как даже некоторые дачники имеют свои ручные сенокосилки.
Уехали на этот раз недалеко. На двадцатом километре прокололи шину. Выяснилось, что есть одна запаска, но нет запасной камеры. Выгрузились, достали, перемонтировали, поехали обратно. Это было уже одиннадцать утра. При загрузке вещей в машину забыли пластмассовый кувшин, воронку для бензина и еще какую-то ерунду. Кувшин этот я помню с 72 года, когда на Крестовом перевале на Кавказе пил из него молоко.
Отец за раз решил перемонтировать колеса в убогонькой сараюшке рядом с железной дорогой, недалеко от метро Пионерская, и съездить домой за новыми камерами, потому что в согласии с обычаями этой страны покупка камеры для автомобиля является нормальной проблемой, которую в дороге не разрешить.
В окне какого-то учреждения баба в белом халате мыла окна — у нас это называется устранять свои проблемы силами коллектива в рабочее время.
Вернулись на станцию. Мать уже отстояла очередь и чумазый мужик в плаще принял наше колесо, хотя нас и попробовал обогнать ветеран с палкой. Во дворе водила из “Волги” с обычными для его среды чертами дебилизма на лице начал немилосердно материться и взвизгнув шинами умчался.
За всеми нашими кругалями мы попали в промежуток, когда повезли детей по лагерям. Вся трасса была забита бесконечными колоннами автобусов, фланкируемых “машинами со спецсигналом”. Одна из них вдруг загородила собой правую полосу и прекратила весь обгон на шоссе. Раздосадованные водилы не смели ее обогнать и робко ползли позади неспеша едущей колонны.
И лишь мука кончилась, и мы резво оторвались от пионерлагеря, нас остановил стервец из ГАИ, притаившийся на развилке. Он настаивал, что мы шли 102. Пока выясняли истину, нас обогнала одна из обойденных нами колонн.
После встречи с гаишником отец сел на очки и выругался на нас по-нехорошему. Я знаю, что лишь очень немногие по-настоящему воспитанные люди не пользуются символической компенсацией неудачи — за что-нибудь обложить соседа-свидетеля.
Погода портилась, а путешествие явно не удавалось. Я давал себе торжественнейшие обещания никогда не совершать священное таинство путешествий с такими малонадежными людьми, как мои дорогие родители.
В связи с этими автобусами я вспомнил, как и меня самого не раз отправляли на них в некие подмосковные лагеря, в которых мы губили детство. Мимо въезда в один из них мы только что проехали. За раскрытыми воротами из ржавых металлических трубок два корявых облупившихся сооружения из деревянных палок, по видимому, имитирующих ракеты. Вот в такой среде все советские дети проходят свои первые эстетические уроки, в усвоении которых им будут помогать так называемые “воспитатели” и пионервожатые. Некоторых из них я видел в тянущемся за колонной рафике: толстых теток в ситцевых платьях немыслимых расцветок и деревенского вида мужиков, бритых и с челками в стиле 30-50-х. Они о чем-то болтали, по видимому, обсуждали педагогические вопросы. Помню, как один из них когда-то опробовал на мне, десятилетнем, удар карате ребром ладони по солнечному сплетению, наказав меня за якобы издаваемый мною шум во время тихого часа. Неспроста видевшие те же гедеэровские лагеря говорят, что по сравнению с ними наши лагеря напоминают исправительно-трудовые колонии. А потом с экранов телевизоров в торжественной манере будет заявлено, что сегодня миллионы советских детей отправились в летние пионерлагеря, где они наберутся здоровья и получат полноценный отдых. Стрелять бы за такие сообщения!
Перед городом Гагариным вновь обожаемая космическая тема: щит с призывом “Жить и работать по-гагарински!” — и всем известная улыбка в космическом шлеме. Интересно узнать, как это Юрочка работал, и кем? Понимать ли это как призыв ощущать лопату — как будто находящейся в состоянии невесомости?
На обеденной стоянке на Вязьме-реке сменьщик-водитель стал специально для меня выразительно крутить пальцем у виска. Я съел и пошел в кусты.

Самое трудное в любом деле, в том числе в путешествии, это его начало, вписаться в него. Потом бог дела начинает покровительствовать тебе — даже если ты и не приносил ему положенные жертвы.

Старого Минска практически не существует: все застроено катастрофическим сталинским помпезом, словно “они” обрадовались освободившейся площади и побыстрее застроили ее тем, что, по их мнению, было самой лучшей архитектурой, в пошивочном варианте именуемым “мундиром”.
Зато современные постройки гораздо интереснее московских. При въезде в город размахнули гостиницу, которой не было четыре года назад, и в которой можно найти даже ложную перспективу в духе Барромини.
В гостинице “Минск” нас не приняли, но сообщили, что наш заказ передан в гостиницу “Беларусь”. Эта гостиница, возвышающаяся среди нового городского района, была еще более новая и респектабельная, чем “Минск”: полукруглая в плане, с подчеркнутыми вертикалями, с огромным козырьком, накрывающим вход на западный манер. Из гостиницы в сторону ресторана идут красивые, изящно одетые женщины, по которым можно судить, насколько за последний год научились лучше одеваться советские люди.
Нас разделили. Я попал в отдельный номер с суживающимися на конус стенами, что мне очень понравилось и напомнило Петербург. Потолок был по-новому низок, но с балкона открывался неплохой вид на неожиданно приличный новый район. В Москве ничего подобного нет. Здания создавали здесь свой рельеф, поддерживающий естественный и мягкий ландшафт, и как-то даже удалось сохранить или выкроить островки леса, казавшиеся инкрустацией. В номере, еще совсем новом и необтрепанном, все было сделано “под Европу”, с обязательным телевизором (пока черно-белым), телефоном и даже холодильником. В ванной комнате была туалетная бумага и мыло. Все блестело, к тому же было привезено из Финляндии. В такой комнате я мог бы даже жить.
Для прибалтов белорусы — дикари. Но по сравнению с Расеею у них гораздо больше чистоты и заботы о внешнем виде.
В ресторан мы не пошли, хотя еще, кажется, успевали, а оттрапезничали у себя, по-домашнему — яйцами, консервами, теплым сыром и огурцами. По ящику местное телевидение показывало “Маленькие трагедии”, может быть, лучший фильм, созданный в брежневском совдепе. Потом пошел “Взгляд”, и я узнал, что наши уже научились не только одеваться, но и прилично танцевать рок-н-ролл. Увы, потом показали отличный клип с Элтоном Джоном, и, конечно, все встало на свои места. Все же, благодаря нынешней, несколько большей открытости совка, стало видно, что на Руси все же есть и красивые ножки, и обаятельные лица, и умные люди. А Афанасьев, ректор Историко-Архивного, сказал с экрана, что нет другой страны со столь фальсифицированной историей.

“Существует много различных способов иметь внутреннее,” — Пьер Терьяр де Шарден, “Феномен человека”.

Силосная или водонапорная башня, элеватор — вот и все украшения нашего пейзажа. Потом спасительно налетает лес. Не просто лес, но тоже идейно оформленный. Боже правый! — что за ерунда называть лес — “лесным фондом”! А такие выражения, как: “Охватить (детскими дошкольными учреждениями, скажем) всю страну” и т.д., появившиеся в нашем языке в 20-30-е и свидетельствующие о полной потере слуха и вкуса. Базаровщина в чистом виде: голая польза, не говори красиво, гляди в небо только, чтобы чихнуть... Язык советских демагогических лозунгов и казенных оборотов это сознательное уклонение в сторону варварства, что по мысли авторов соответствует тарабарскому наречию соревнующихся трудовых коллективов. “Я вождь мой народ, ты вождь твой народ...” Лучше этого народу, не имеющему досуга и лишенного времени изъясняться, — для изъяснения и не надо: советский пиджн-рашн, достаточный для труда и обороны.
До предела нищая и убогая Западная Украина. Глухой уродливый Ковль, весьма похожий на Краснодар: наполовину из одноэтажных халупок, наполовину из бетонного черт-те-чего. Городок Турийск возник раньше Москвы, с самым старым зданием 1953 года. Населенный пункт с милым названием Мокрец, ничего не давший миру.
И всюду памятники, навсегда увековеченная война, столь любимая и воспеваемая у нас, потому что в нищей стране столь обильные мемориалы намекают на то, что за плохую страну столько крови не пролили бы, и, следовательно, советский народ любил и любит ее за что-то со страшной силой.
Похоже, что вся отсутствующая красота западно-украинских городков отдана в жертву потенциальному противнику: мол, чего стараться, если все равно все разрушат первым же ударом. Потенциальный же противник не должен иметь соблазна перейти границу, за которой его ждет лишь унылая разоренная земля. Охраняемая, впрочем, как какой-то заколдованный рай. Разницы не делается даже для союзнической Польшы, и количество погранвойск весьма велико. Прямо на дороге наглядное пособие из бутафорских стен и прочих препятствий, называемое “площадкой разведчика”.
Лозунг в шахтерском городе Червонограде: “Мой коллектив — моя гордость!” — повеселил даже моих перентов.
Городок “Великие мосты” не поддержал свое название: перед единственным его мостиком висела табличка: “Осторожно — узкий мост”.
...Однако, чем ближе ко Львову и чем выше в горы, тем все становится крупнее, живее. Все больше кирпичных домов и пропорционально им костелов.
Львов — чудеснейший город, который я за шесть лет сильно забыл. В нем не существует законов и правил уличного движения. На улицах прорва народу, машины стоят по середине проезжей части и под знаком “остановка запрещена”. Милиции нет совсем. Бездна вывесок, хаос узеньких улиц, по которым надо ехать прямо по трамвайным путям. Любая ошибка — и на тебя наезжают или налетают. С непривычки легко потерять голову, и было забавно показывать изумленному отцу все новые беззаконные диковины — как прелюдию порядков в том мире, куда мы самоуверенно направляемся. Почувствовал, что уже приехал.
Если звезда капитализма породила такое, как Львов, то она тоже чего-нибудь да стоила. Кто построил этот город и на какие деньги? Львов вроде бы никогда не был чьей-либо столицей. Кажется, надо было быть хотя бы богатым ганзейским городом, вроде Любека, чтобы стать этакой Венецией Предкарпатья. Но, может быть, с точки зрения средневекового человека или человека эпохи “буржуазной демократии” лицо этого города и не несет никакого особого выражения и является лицом просто среднего достопочтенного города. И лишь для нас, ничего не сохранивших, такие города, как Львов или Вильнюс, кажутся чудом совершенства. Как это, спрашиваем мы, умели люди так строить, что даже дверь или окно создавались достойными того, чтобы их отдельно часами рассматривать? И куда все это делось, вот что самое главное?!
Этот чудеснейший на свете город, где грязную воду, словно в кино, выливают прямо на булыжную мостовую, а перед мусорной машиной идет человек и звонит в колокольчик, призывая жильцов расстаться со своим сокровищем (такая же практика использовалась и в некоторых старых районах Питера — узнал я потом, только вместо колокольчика шофер просто дудел в клаксон). На звон колокольчика выходят с корзинами дети от семи до шестнадцати лет и ждут подходящую машину, как ждут после спектакля свою приму поклонники с цветами. Те здания, которые москвич бережет как последнее и уникальное имущество, исчисляются тут сотнями штук. Любая улица предоставляет взгляду больше шедевров, чем вся Москва целиком.
Я ходил по городу и вспоминал. Здесь я первый раз в жизни испытал ностальгию по своему прошлому, чувство, которое будет преследовать меня с этого дня постоянно. Я пытался отыскать те места, где сидел или стоял шесть лет назад. Большую часть я нашел, но некоторые горько потерял. Как прекрасно все прошедшее! Тогда, весной 82-го, сзади еще почти ничего не было. Теперь в моей жизни есть воспоминания, и оттого я печален. Мы были молодыми, мы были странным поколением, ни на кого не похожим, никем не повторенным. Мы не просто увлекались одной музыкой или эпатировали публику. Мы пытались героически осуществить высочайшие идеалы, вычитанные из книг. Нас можно назвать поколением идеалов. Мы думали друг о друге как о братьях, нашим позитивом была “любовь”, нашим негативом — “свобода”, проявляемая так или иначе. Мы впервые встретились здесь во Львове и узнали Львов одновременно с узнаванием друг друга. И так было в любом городе, так жила тогда повсюду прекрасная преследуемая молодежь.
Теперь выяснилось, что мы все время во всем были правы, мы больше не вне закона, мы объекты телеинтервью, нас разыскивают и пытаются понять. А мы вымираем, если не физически, так фактически: я целый день бродил по городу, я просидел час в парке — и никого не встретил.

“...Когда вокруг нас начинает чуть пробиваться что-то действительно новое, мы его не замечаем по той простой причине, что нам надо было бы видеть его расцвет в будущем, чтобы заметить его в самом начале,” — Терьяр де Шарден.

Во Львове мы проживали в старинной гостинице, нынче носящей имя “Интурист”, в комнате в 36 квадратных метров, с пятиметровым потолком и огромными окнами. Ванная комната была такая, что в ней запросто можно было устроить бассейн или два обычных номера, поделив ее в высоту пополам. Наши окна выходили на другое замечательное здание, обычного западноевропейского вида, но с декором в стиле модерн. Красивые женские лица в национальных или мифологических уборах загадывали в мой номер со своей четырехэтажной высоты. И ни следа ремонта на великолепном здании: так отчим-совдеп относится к нелюбимым вверенным ему детям.
В гостиничном ресторане первым делом у нас стали выяснять откуда мы и проверять гостиничные талоны, а уж потом кормить сосисками, сыром и ужасным суррогатным кофе. В гостинице было полно поляков, и пожилые официантки неожиданно свободно говорили с ними по-польски. Кажется, этот язык понимают здесь все. Зато русской речи почти не слышно. Такого нет даже в Прибалтике.
Я включил этот город в число любимых.
Распрощались со Львовом. Солнце. Вокруг страшно красиво. Прикарпатские деревни живописны и богаты. По фасаду или вокруг всего дома на высоту окон идет горизонтальный пояс из более темной штукатурки. На стенах — березовые ветки (Троица).
Горы начинаются сразу. До этого холмы и спуски, и что-то голубеет вдали. А потом вдруг наскакиваешь на стену из леса, уходящего в небо. Под горой рябит ручей, и больше не видно горизонта. Все это напомнило мне Урал.
Удивительный деревянный храм в Козево — открывается на повороте в горную долину среди темных лесных гор. Моренная до черноты древесина — и белый металл куполов и скатов, цоколь из белого камня — сочетаются элементарно и блестяще. Вокруг храма под гребенку выстрижена трава, стены тоже украшены ветками.
Если бы архитектор прошлого века посмотрел бы на какой-нибудь пример того, что зовется у нас нормальной или даже хорошей архитектурой, он вероятнее всего решил, что перед ним тюрьма, то есть место, где люди добровольно не живут, один вид которого должен отбивать у еще находящихся на свободе желание туда попасть. Впрочем, он был бы прав: добровольно мы это не выбирали.

Приграничный Ужгород оказался ужасно провинциальным местечком. Чем-то он напоминает Новгород-Северский, который, несмотря на свою многовековую историю, сейчас просто большая деревня. Ужгород чуть ли не меньше всех по времени из “наших” городов знает советскую власть. Сплошь и рядом на домах сохранились старинные металлические таблички с прежними номерами, а над одним магазином “овощи-фрукты” проступало сквозь облезшую краску его старое имя и реклама, словно как на палимпсесте сквозь мрачное христианство проступает тонкое веселое язычество.
В этом заштатном городе почти нет новой застройки. Основная и наиболее древняя часть города даже не тронута, не тронута в том числе хотя бы легким ремонтом. Как дома простых обывателей, так и прекрасное старое здание филармонии, кафедральный собор, замок и т.д. стоят облупившиеся, осыпающиеся, глухо закрытые. Новое варварское вино так и не было влито в старые прекрасные мехи. Этого вина просто нет, есть только претензия и апломб. Один из входов в филармонию откровенно заколочен досками, над одним частным садом натянута в несколько рядов колючая проволока, будто граница начинается здесь.
Непонятна этническая принадлежность населения. В значительной части это не украинцы. Они напоминают скорее цыган, перешедших в оседлость. Может быть, они сродни тем, кого называют гуцулы? Не знаю. Но народ этот совсем дикий, и если к трактору они уже привыкли, то мои лохмы собирали толпы, которые стояли с раскрытыми ртами или что-то кричали в след на своем.
Прежнее население города, может быть, было на них совсем не похоже, как не похожи на них старые бабушки, гораздо более светлые и славянские на вид, вроде тех, которых можно встретить в костелах Львова и Вильнюса.
По-настоящему русских лиц очень мало, даже меньше, чем в Москве. Русские лица характерны самой своей нехарактерностью, какой-то смазанностью черт. Курносы, округлы, имеют до розовости белую кожу и неопределенно светлые волосы — об этом здесь легче и больше смысла судить.
Впрочем, от русских в темных русских городках тоже толку мало. Они тоже подходят к тебе с опасливо-ненавистническим “кто ты?” Так кто же? Почему мы такие? Чтобы общество окончательно не превратилось в монолитную безропотную массу, готовую на любое преступление, которое потребуют от нее под видом величайшего блага. Пусть они хотя бы выместят на нас зло, вместо того, чтобы распять слабого, не имеющего нашей взаимовыручки и выучки, добивающегося правды в каком-то ничтожном вопросе. В первый раз они бросят камень, во второй раз остановятся и заговорят с тобой, и в этом случае узнают что-нибудь для себя полезное. Характерно, что после того, как доведут нас до могилы, именно они сложат нам памятник... Нас и не должно быть много — так редкая сеть удерживает бессчетное множество рыбы.
Можно еще порассуждать о прерогативе художников — быть странными, падать из окон, ходить охломонами. Так продолжают дело шевеления болота, уменьшения девственности охлоса, начатое творчеством. Лишь дураки думают, что это самореклама. Это лишь нормальное желание остраннить жизнь, сделать ее менее монотонной, то есть это совпадает со всегдашней, неофициальной задачей культуры.

(продолж. следует)

 
Tags: Беллетристика, Книга путешествий
Subscribe

  • Дом

    Завести дом – это полбеды. Это только начало бед и испытаний. Даже богатый человек не избежит тут геморроя, а небогатый, на свое…

  • Калека

    Глядя на то, что построено и продают в Крыму (и разве только в Крыму?), – кажется, что существуют люди, рожденные для уродства. Оно…

  • Дом

    Создание дома – сердечный приступ, безумие и последняя надежда одинокого человека. Твоего дома, который – твоя одежда и твое лицо. Где…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments