Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

КНИГА ПУТЕШЕСТВИЙ - 2


Рубикон перейден. Невинность потеряна. Граница позади.
Она появилась неожиданно и представляла собой систему двойных шлагбаумов с нашей стороны и такое же количество с ихней (конкретно — чешской, хоть это и не важно). Работа на границе организованна так же, как и везде: потратили два часа, чтобы проехать пятьдесят метров. Это при том, что впереди нас было всего две машины, спешившие покинуть территорию первого государства, построившего социализм. А что, если бы их было двадцать или сорок?
Родители взвинчены, будто нас сейчас прямо на обочине арестуют, приняв за нарушителей, перебежчиков на гнилой Запад или контрабандистов (обнаружив в багажнике сверхнормативный бензин или еще что-нибудь).
— Володя, ты героин хорошо спрятал? — спрашиваю я брата, чтобы разрядить обстановку. Шутку встретили гробовым молчанием. Потом ее не раз вспоминали.
Заполнили какую-то декларацию, заполнили какую-то пограничную или таможенную квитанцию, отец, как “руководитель группы” заполнил еще какую-то бумагу. Вписали сумму всех своих денег и ценностей, вплоть до обручального кольца.
Потом еще посидели, потом нас обыскивали, довольно вяло, большей частью веря на слово. Потом перед отдельной будкой сличили с паспортом. Машину вкатили на яму, служащую для осмотра днища. Но с этой целью ею не воспользовались. Вместо этого над нею поставили такси, приехавшее с “той” стороны, и стали что-то приваривать. Придрались к количеству бензина, но отцова книжица военнослужащего как всегда помогла.
На чешской стороне она уже не действовала, и там нас обыскали основательно, с извлечением из машины всех вещей и осмотром сумок. На меня, привыкшего к обыскам, досмотрам, ожиданиям в ментах и исключительной подозрительности — все это не произвело впечатления. Но остальные пили тозепан и ходили с нервами. Бензин, однако, не нашли, не разобравшись в реальных габаритах багажника новой для них “восьмерки” (профессионалы!).
Новая страна, но выражение наших лиц еще не изменилось. И люди о двух головах не обнаружились. Я не ощутил никакого чувства заграницы и не увидел никаких существенных отличий от той же Западной Украины. Не было только скульптур Ленина и даже в любой деревне стоял костел. Недавно отмечалась Троица, во дворах стояли длинные шесты с привязанным наверху украшенным ленточками деревцем. Деревцами же были украшены церкви и частные дома. Дома были добротнее и богаче русских несравнимо, а их красные крыши образовывали живописные скопления среди зеленых карпатских долин. Вдруг на скале — разрушенный замок (кажется, место называется Слежвиче), будто из этой скалы выросший или вырубленный. Следом город-крепость Левоче, целый город из старинных домов, площадей и церквей, словно на картинке из учебника “Средних веков”. Такого, сохранившегося в своей натуральности ансамбля, мне видеть не доводилось! Умоляю остановиться, и час гуляем, как по музею или среди декораций. Только тут живут люди. Впрочем, и туристы тоже.
Остановка в Попраде. Первая вольная неподконвойная прогулка по чужой земле. Не чувствовал себя удивительнее, чем если бы был в Вильнюсе, Ереване или Ташкенте. Такие же люди, только одеваются, как у нас одеваются лишь в Москве и Питере. Город приграничный, но не кажется провинциальным. В магазинах масса интересного, и надо себя удерживать, чтобы не потратить все, что есть, прямо здесь. Магазин русской книги совсем меня деморализовал. Никогда такого изобилия лучших книг я не видел со времени посещения валютной “Березки” несколько лет назад. Огромный собор с многометровыми витражными окнами. Внутри особая цветовая атмосфера и удивительные сочетания цветовых пятен на полу, от которых на меня нашел столбняк.
Язык напоминает испорченный русский, и местные понимают тебя на половину даже без перевода. Продавцы, официанты вежливы, в магазинах и ресторанах почти нет народа. За счет таких поездок и питается у нас единственный стимул жить — иметь то, чего ни у кого нет.
Въехали повыше в горы и выжали на себя небольшой дождик. Здесь, на высоте тысячи метров, в Верхней или Горной Смаковице ждал нас отель Bellevue. Видимо, прежнее название, как и все здесь. Отель тут лепится на отель, и открывающийся вид на горные Татры, сосновые леса, выше верхушек которых было мое окно, озера, туман, неясные очертания ниже расположенного мира — все это не осрамило названия. Нечто подобное, наверное, видел Ганс Касторп со своей Волшебной Горы. Или обитатель швейцарского шале, какой-нибудь Манфред или Шильонский узник, перед тем, как проклясть мир. Конечно, если и этот мир не нравится, жить дальше не стоит.
Отель тут действительно сидит на отеле — сделанном в “колониальном” стиле, с псевдофахверковыми перекрестьями на белом фоне, фонариками, обязательным красивым костелом, ночными барами, пивными, минигольфом и т.д. В общем, разврат полнейший. Чего стоит один бассейн в нашей гостинице: прихотливой формы заводь среди оранжереи! В холодильнике же полный набор спиртных и прохладительных напитков. Интересно использован природный антураж: водопадики, озерцо, карликовые сосенки, камни, замощенные булыжником площадки и подпорные стенки. Кое что из этого смыкается с бансаем и напоминает Японию. Везде куча указателей. Это вообще характерно.
Почему у маленького народа все чище и культурнее? Вероятно, у них существует чувство родственности или усвоенная привычка и круговая порука, поэтому опасаются откровенно гадить, чтобы известие об этом не облетело немедленно “весь свет”. В наших же просторах, не дойдя до ближайших соседей, легко рассосется, не вызвав волны, как добро, так и зло любого масштаба.

Второй день иностранной жизни. Утро началось с купания в бассейне. Здесь никого, кроме нас с Володей. Потом семейный завтрак на балконе и отход в магазины. Я хожу со всеми — дивлюсь на экзотику. Совершенно спокойно в них лежат джинсы нескольких фасонов и всех размеров, висят джинсовые пальто и самые модные куртки. Полно дешевых кроссовок. За сто рублей можно купить себе полный джинсовый гардероб, включая трусы. В первом же магазине просадили уйму денег и ушли, обвешанные свертками (NB: купленное тогда я ношу по сю пору — девять лет спустя). Со всем этим втискиваемся в машину и ухаем вниз (по карте) в Братиславу.
Снова утомляюще красивые виды, городки в горах, костелы, замки на верхушках скал, красная черепица, озера, реки, мало строек, заводов в самых живописных местах, как у нас. Новые районы, однако, столь же дешевые, как и у нас, но немного добротнее. В магазинах полно шмотья, etc. По ним интереснее ходить, чем по музеям, потому что отсюда можно уйти с чем-то вещественным в руках и тоже духовным, вроде лицензионных пластов Tolking Heads.
За шестьсот километров Чехословакии лишь один пост ГАИ и ни одного свободно стоящего полицейского.
Перед Братиславой восемьдесят километров автобана. Шли на 110 и выше, и для нашей перегруженной машины это казалось очень хорошо. Машина летела, маковые поля убегали, и казалось, нас невозможно догнать. Вдруг что-то просвистело слева: нас обогнал “Мерседес” и через две секунды исчез из вида, никто даже не успел его хорошо разглядеть. Казалось, что мы просто стояли на месте. И та легкость, с которой он умчался вперед, исторгла из нас крик изумления.
— Вот настолько же и капитализм обогнал нас, — сказал Володя. После убедительной иллюстрации никто не посмел возразить.
В Братиславе наконец-то почувствовал себя в чужой земле. Нас сунули во второсортный отель, без дабла в номере и с душем, помещающемся в пластмассовой кабинке, прислоненной к стене. Запарковать машину можно только где-то внутри дворов. Окна выходят на пешеходную улицу, и ночью совсем рядом отбивают время средневековые часы.
На улицах полно людей. Это совершенно другие люди. Ведут себя вызывающе свободно, весело и шумно. Вечером город полон молодежи, симпатичной, хорошо одетой, независимой. Они водят свои “Шкоды” и “Мерседесы”, как мы водим велосипеды. Сидят в ночных кафе прямо на улицах, бродят или без дела стоят, валяют дурака. Никаких комплексов, никаких опасливых взглядов в сторону милиционера.
Отлично оформленные витрины. Старый город прекрасно освещен ночью и по нему ходишь, как по Каунусу, свободно и радостно. Вышли к Дунаю. Быстрое течение и незнакомый запах. Над головой суперсовременный мост с демонстрационной площадкой и рестораном наверху одного из пилонов. На горе замок. Под горой гигантский собор XII-XIII века. Через несколько кварталов путаных древних улочек, где живут монахи и семинаристы, новый собор, с пламенеющей химерической башней, уходящей, как ракета, в темно-фиолетовое небо. Снова красивые закрытые магазины, манекены пионеров без пионерских галстуков, минимум пропаганды, максимум эстетики. В нашем медвежьем углу такое может только пригрезиться.
Исключительно редкие местные полиса носят зеленую форму и резиновую дубинку вместе с кобурой. (NB: резиновые дубинки, символ демократии, у нас в ту пору еще не применялись).
Особых языковых трудностей не возникло. Исключая то, что нас постоянно кормят не тем, что мы заказываем, в остальном мы друг друга полупонимаем. Благодаря предупредительности продавцов купить любую вещь не стоит труда. Языки крайне схожи, и при некотором усилии можно понять все из написанного и почти все из говоримого. И сказать можно все, лишь слегка исковеркав русский. Но легче объясниться жестами. Что мы хорошо друг друга понимаем я вынес из получасового разговора с пожилой братиславкой, знавшей еще польский язык и чуть-чуть английский, и отказывавшейся признавать во мне русского. Из этого разговора, пополам на английском и общеславянском, я установил, что в Братиславе не любят русских, не любят марксизм, считают дураками Сталина и Брежнева (да и Горбачева тоже), думают, что в России нет интеллигенции, и что там сплошная нищета (и совершенно правы). Зато крайне уважают Толстого и Достоевского. Кроме того, марксизм для них — жидовское учение (что в смысле происхождения верно), и что ни один нормальный чех марксистом не будет.
Население относилось ко мне весело (даже слишком), хотя провинциальным, в нашем смысле, его не назовешь. Повсюду западная тщательность, вежливость. По городу ходят молодые люди в черных рясах с богословского факультета римско-католической академии (увы, стриженные, в отличии от наших, поэтому длинные волосы не имеют здесь никакого приличного оправдания и не вызывают архаичного умиления, как иногда в России). На них очки, шлепанцы, у дверей стоит их машина. Туда кидают они свои гитары и теннисные ракетки.
Забрался на гору. Все отреставрировано с превеликой тщательностью. Кажется даже, что построено и то, чего вовсе не существовало. Даже базилику девятого века восстановили на высоту фундамента. Внизу течет Дунай. За ним — Австрия и Вена. Близок локоток, да не укусишь.
Жизнь начинается рано. Уже в шесть все гремит и топает. В семь открываются магазины. Но и кончается день рано — в шесть часов. Дальше безраздельный отдых. От хорошей жизни у молодежи много любви, в которой они пылки и откровенны.
В старом городе есть дом, где в шесть лет концертировал Моцарт. Домик в отличном виде, как и все дома вокруг. Лишь магазин в первом этаже нарушает чопорный музейный дух. Каменные барельефы над дверьми сложнее уха. Той же сложности резьба ворот. Мощи дьякона VI века в великолепном соборе XII века.
Уровень их жизни раз в стопятьдесят выше нашего. Тут можно изумительно одеться. Отличная обувь местного производства от шести до двадцатишести рублей. Вареные штанцы — шестьдесят два. В магазине “Сыр” тридцать видов сыра, твердого, копченого и плавленного, в отличной упаковке. В кондитерских сто видов расфасованных конфет, шоколада, печенья, каких-то палочек с кремом, пирожных. Несколько видов кофе и чая. И обязательно богатый набор страшно дешевых вин. Это потрясает не меньше мощей.
Тут не увидишь людей в заплатанных джинсах. Наверное, когда они рвутся, их, поверите ли, просто выбрасывают и идут за новыми. На витрине стоит набоковская “Лолита” в чешском переводе. На улице масса красивых девушек, которые образуются, надо думать, вместе с красивой одеждой. Никто не носит бюстгальтеров. Пару-тройку раз видел местных волосатых. На стене в дабле вместо обычных у нас ругательств прокорябано “The Doors”. Потерял сто крон, и через секунду мне их вернул с приятной улыбкой среднего возраста человек.
— Декуе, — говорю я.
У девушек очень чистая здоровая кожа. Не встретишь ни одной, кто бы в отчаянии плюнула на свою внешность и ходила бы замазулею либо капралом с комсомольским значком. Такого рода порождений социализма здесь вообще нет. По вечерам выходит газета “Като¬лические новости”, которую каждый желающий может купить в своем соборе, опустив в ящичек пять крон и взяв ее со стола. Обычные газеты по утрам продает молодой парень, который стоит на углу нашего отеля, а вечером разносит по ресторану сгорбленная старушка, у которой покупаешь чешскую газету просто из жалости.
“Калифорнией” у них зовутся взбитые сливки с ломтиком ананаса, папайя и виноградиной. Взбитые сливки это “налихачки”. “Кава” — кофе. “Прошу” — пожалуйста, что вы желаете? — самое употребительное у словаков слово.
В Братиславе свободная запись на поездку в Будапешт на концерт Jethro Tull. Правда объявление провисело только один день.

Трехбугорчатые коренные зубы — черта всех млекопитающих начиная с Юры, кроме утконоса и ехидны. Незакрепленная трехбугорчатость впервые наблюдается у мелких юрских млекопитающих, зверьков, не больше крысы или землеройки. От этих “крыс”, возможно, ведут свое происхождение все млекопитающие.
Можно их еще назвать семипозвонковыми “...потому что по столь же неожиданному и столь же замечательному совпадению все они имеют семь шейных позвонков, какова бы ни была длинна их шеи”, — Терьяр де Шарден.


Brno. Миллион машин. Сплошными рядами вдоль каждой улицы. Сотня соборов: из одного можно переходить в другой, не выходя на улицу. 100 метров плафонной живописи на высоте 30-40 метров. Собор на площади св. Якова. Пламенеющая готика с химерами снаружи и лесом канилированных колонн внутри. Удивительно светлый, высокий, стройный и одухотворенный. И самый удивительный и, может быть, старый, стоящий на отшибе на горе — огромный, двухбашенный св. Михаил, или Шпилберг. Черный от потемневшего необлицованного кирпича внутри. У стены похоронен некий, видимо, маравский, король.
От границы до Праги — два ГАИ. Изобилие указателей, стоянки через каждые пять километров со столиками, туалетами и мусорными ящиками. Дополнены каким-нибудь скульптурным излишеством абстрактного вида. Часто при стоянках — буфет.


В Праге, так же как и раньше, чистые, нетронутые дома, ни одной облупленной или нищей рекламы или витрины. Даже не старые улицы и тротуары замощены булыжником. От города, сиротствующего без сталинской архитектуры, впечатление в двадцать раз лучше. Современная же блочная застройка еще не нарушила меры в городах и крайне незначительна в деревнях. Четырехскатная черепичная крыша — превалирует. До какого засранства мы довели себя за 70 лет соввласти! Народ, испытывавший несколько десятилетий противоестественное стремление стереть с лица земли всю бывшую до него эпоху — вызывает у меня омерзение. Взбесившиеся половые да слуги, родства не помнящие, посчитавшие за величайшую ту эпоху, в которую пришла им в голову счастливая мысль о собственной исключительности — с позиции хозяев истории решили установить новое время, которое будет длиться бесконечно, чтобы никто не смог напомнить им, что они всего лишь хамы. Для хама нет ценностей, которые были бы не его и не для него. Он называет их ценностями эксплуататоров, потому что существованием эксплуататоров он может оправдать свое ничтожество. И распалив в себе ненависть, он бросает все силы и власть на расправу с объектами чужой радости и чужого, навсегда ушедшего бытия: вот как я тебя ненавижу, что даже твоих борзых перевешаю!
Старая культура — наслаждения, развлечения, игры, вышедшая из достатка и запросов индивидуума, не вписывалась в бытие новой эпохи — направленной на труд, насильственное равенство, строгую дисциплину для всех. Она напоминала что-то чужое, ложное, наследие темных веков. А Россия, увы, всегда отличалась крайностями и желанием удивить всех чистотой идеи. Теплый, красивый, мещанский мир был уничтожен, казарма построена, потом люди с комплексами ничтожеств умерли или ушли, и мы стоим теперь перед невиданным памятником глупости, не зная, что с ним делать и как здесь жить?
И то, что не все были такими идиотами и скорее подделывались под фанатиков, чем были ими, вызывает зависть и досаду.


Служба в св. Витте в Вышеграде, на которой присутствовал и рукополагал чешский кардинал, приехавший из Рима. Невероятный по величине готический собор (заложен в XI веке), с главным нефом более ста метров длинной и сорокаметровым сводом. В старое время вмещал, наверное, весь город. Сегодня ощущение, что собрался если не город, то большая его часть. После службы с удивлением обнаружил, что в храме имеются лавки и двухметровой величины надгробие пражских королей и королев, которые пропали в человеческой массе, словно в шторме или приливе. В одном из этих надгробий, или крипт, лежит Бланка, жена Карла IV, величайшего чешского короля. Крипты уходят глубоко под землю и туда ведут лесенки.
Во время службы часто раздавались аплодисменты, детей сажали на плечи, вопили младенцы, которых ввезли в храм прямо в колясках. Женщины с непокрытой головой. Богослужение на чешском. Службу это напоминало мало, скорее митинг или концерт.
Нашел кучу чешских волосатых, которые, как и наши, проявляли истую преданность культу. После какой-то фразы все стали жать друг другу руки и говорить какие-то приветствия.
Было много служек, контролировавших порядок. Звук через динамики “Philips” мощно распространяется по собору. Играет орган. Гляжу на батарею, спрятанную в железный короб и украшенную декоративной надстройкой приличиствующего содержания. Потом началось причащение, которое проводили молодые люди в сутанах с белым покрывалом и золотой перевязью. Клали в рот облатки, напоминающие монетки и что-то говорили. Им что-то отвечали и подставляли язык. Некоторые приседали и крестились.
Невероятно религиозный народ. Вере все возрасты покорны. Ажиотаж перед храмом. Толпа в несколько сотен, которых не пугает дождь. Стояли час в ожидании выхода кардинала. У портала пять машин иностранных марок. Одна с кардинальским флагом. Все это напоминает выезд главы государства. Служки призывают толпу расступиться и освободить место. Их дублируют полиса, которых много меньше, и они действуют крайне ненавязчиво. В конце концов их оттеснили самих, и всем делом руководят любезные улыбающиеся служки. Из собора слышно речь кардинала, прерываемую “бурными аплодисментами”. Толпа напряженно ждет, обступив машины. Опять запели ангельские голоса, которые я слышал еще будучи внутри храма. Служки без конца выстраиваются, взывая к толпе, среди них бегает паренек в светском костюме с золотым крестиком в петлице (особенно не терплю таких, христианских комсомольцев) и пытается всем руководить. Штук двадцать телевизионных групп, которые ждут кардинала и внутри и снаружи. Бесконечные вспышки фотоаппаратов.
Наконец появилась процессия. Сперва священники в малиновых шапочках (епископы?) и накидками (нарясниками). Потом вышел высокий моложавый священник в красном, которого встретили весьма живо. По-видимому, его и рукоположили в кардиналы. В руках у него кардинальская шляпа, которой он махал толпе. Потом дикий крик, и из дверей появился римский кардинал, ветхий старичок в красном, со славянским лицом, невысокий, улыбающийся ликующей толпе, с охапкой цветов, которые ему все дарили. Он не благо¬словлял, а приветствовал толпу руками. Толпа в экстазе и скандирует ему. Стрекочут камеры. Он наконец садится в машину и уезжает. В остальные садится высший клир и уезжает следом за ним. Толпа смыкается сзади.
Активность не утихает еще в течении часа. На площади перед королевским дворцом толпа берется за руки и оцепляет всю площадь. Хлопают в ладоши. Затем размыкается и перемешивается безо всяких последствий. Улицы круто разбегаются вниз, и по ним ползут толпы. На одной из таких улиц домик в два окошка, и на нем надпись: “Франц Кафка”.

Живу на краю Праги, в двухкомнатной квартире у Зденека с Марушкой, приятелей родителей, с кухней прямо в большой комнате, с колонкой и без раковины в ванной. Дикая чистота: не знаю, куда поставить стакан с водой. По ковру ходят только босиком, обувь оставляют перед входной дверью. Чтобы накормить всех — новых столов и стульев не приставляют, но — или ждут, пока поедим мы, или едят в другой комнате на маленьком столике. Все имеет свое место и порядок.
Чешский язык по многом похож на наш, только использует наши архаичные синонимы: “красный” в смысле “красивый”, “малевать” как “рисовать” и т.д.
Jehuda Low ben Becalel — раввин Староновой синагоги у Старого Мяста в Праге, создатель Голема.
Говорю с хозяином о литературе. Он не знает романа Мейринга, но приносит мне том Пражских легенд и показывает известную легенду о Големе. Это меня и поражает, и чуть-чуть разочаровывает.

Конопишты — готических замок мрачного неулыбчивого ипохондрика Франтишека Фердинанда Д’Эсте, наследника габсбургского дома. Застрелил 100000 оленей, козлов, тигров, медведей, тетеревов, слонов и т.д. И сам получил маленькую пульку от сараевского защитника природы, по видимому, опасавшегося за родные леса. Трофеев из убитых животных больше, чем их осталось живых во всех национальных парках и зоосадах мира. Чтобы так приуспеть, наверное, травил с самолетов ядами. Зато устроил мезальянс с незнатной красоткой — и это было смело. Ее так и хоронили, с перчатками и веером, как всего лишь придворную даму. Бесчисленные палаши, шпаги и прочие орудия убийства. Однако имелся у паразита и подлинный Дюрер, и камин из каррарского мрамора.
Крик павлина не безобразен — он попросту зловещ, и поэтому очень интересен. Именно так кричали под дождем павлины в саду канапиштывского замка. The peacook tale.

Мой рецепт душевной гигиены: никогда не делать ничего слишком для себя неприятного, доверяя своим привычкам больше, чем существующим правилам приличия.

Гребни, бивни и рога — указывают на группу, достигшую конца своей эволюции. Терьяр де Шарден.

Tags: Беллетристика, Книга путешествий, Чехословакия, картинки
Subscribe

  • Мотивация

    В глубине человека живет отчаяние, которому он не дает выйти наружу. Оно связано с ощущением нелепости жизни, недовольством собой и невеселыми…

  • картинка

    Две женщины. 60х47,5, оргалит/акрил

  • Записки гламурного отшельника

    Покойный Нильс назвал меня когда-то «гламурным отшельником». Обидеть хотел, очевидно. Сам я обозначил себя, как трудолюбивого…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments