Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Categories:

КНИГА ПУТЕШЕСТВИЙ - 3



Оборотная сторона чешского трудолюбия и аккуратности: их мелочная меркантильность и воинственное мещанство. Цепная охрана собственности. В домах держат ружья и хватают за грудки при первом подозрении, что их вылизанному дачному участку что-то угрожает. Сдувается каждая пылинка. Приходят в ужас от каждого пятнышка. Много работают и крепко об этом помнят. Когда не работают, главным образом едят и пьют пиво. Духовной жизни, кажется, еще меньше, чем в России.
Тут вроде бы есть налог на собак, повышающийся с их ростом. Поэтому в Праге очень любят собак низких и длинных, вроде такс.
Книжных же и музыкальных магазинов повсюду превеликое множество. Но самое интересное везут из Москвы, как мы из загранки. Купил здесь себе Заболоцкого.
Кончают работать рано. Вечер и выходные — священны. На улицах стремительно пустеет. В южной Братиславе было иначе. В Праге под угрозой штрафа в сто крон нельзя появляться без паспорта. Дача в двадцати пяти км от Праги считается далеко, хотя у каждого дачника — машина. Свободно продаются охотничьи ножи и ружья.
От волосатых нет продыха. В Братиславе я видел трех за три дня. В Брно столько же за один час. Здесь я их вижу на каждом шагу в любое время. Но надо признать, что к “своим” и здесь бесконечно внимательны и предупредительны. Ощущается даже излишек заботы.

Брамборе — картошка (чешская, но не словацкая). Врат — возвращайся. Заказано — запрещено. Змрзлина — мороженное.
Ароматная травка “либечек”, добавляемая в эту брамборе для вкуса. Мои гурманские открытия.

Как любили эти малодушные Заболоцкие, эти словоблуды 30-х “менять старое на новое”: соху на трактор, старый компас на новый — и ждали от этого фундаментального изменения мира. А ничего, кроме позорного вандализма не получилось. Никогда нельзя верить тем, кто уповает на новое, забывая и душу, известную веками печаль, и старых богов. Кто воображает, что сильно умнее предков, тот просто пользуется правом младенца разрушать — гораздо больше, чем позволяет себе взрослый, по необходимости занятый созиданием.
Как смело кощунствуют они над ценностями свергнутой религии, и как скромны они перед лицом общеобязательной новой.

Ян Зрзавы — гениальный чешский примитивист начала века.

“Голем Кадиш” — “праздник слуг” (евр.) — так чешские евреи называют Рождество христиан.

Шем — листок с магической надписью, оживлявший Голема (вроде перфокарты или перфоленты!).


Надписи на стенах Староновой синагоги XIII века.

Надгробие Мордехая Майсела 1528-1601.
Художница из Терезина Friedl Dicker-Brandeisova. Организовала в лагере детскую художественную школу. Погибла в Освенциме в 44-ом вместе с учениками (точнее: 6.10.44 — тогда же, когда и большинство заключенных, так называемый “октябрьский поток” – по причине нашего наступления). Рисунки ее учеников выставлены в бывшей синагоге, превращенной в музей – истории еврейства в Чехии (и его конца?).

Еврейские религиозные общества в Чехии уже в X-XI веках.


— распространенная еврейская “мудра”, использовалась для оформления Библии XVI века.

...Я брожу по древнему еврейскому району, недалеко от Староновой синагоги, известной из «Голема» Мейринка. раввином которой был знаменитый Йехуда Лива бен Бацалель, известный как рабби Лёв (rabbi Löw) (1512-1609). Похоронен на старом еврейском кладбище. Известен как колдун. Одновременно разрабатывал педагогическую реформу. Под камешками и в трещинах надгробий пестреют бумажечки.



— возможная надпись на шеме Голема (рис. Миколаша Алеша, 1899).

Еврейские haggad’ы — притчи или рассказы, которые читались во время Пасхи. Махзоры — тексты праздничных молитв и стихотворений.


— знак из средневековой еврейской библии из Праги, смахивающий на египетский знак вечности «анкх». Я интересуюсь всем экзотическим. А что может быть экзотичнее еврейской кабалистики? Есть в этом что-то инопланетное, как писания и искусство египтян, доживи они (египтяне) до наших дней. На еврействе – несомненная печать аутентичной древности, когда Бог не мыслился без колдовства и от религии шел пряный аромат мистики.

Сочинение Моше бен Маймона, знаменитого Маймонида (1135-1204), 1444 года издания, Прага.

Они (чехи) не едят хлеба, не пьют чая. Они почти не едят сыр и свежие овощи. Салата в нашем понимании они не знают, зато любят листья растения “салат” под сладким уксусом.

Нам очень важно, чтобы даже метро имело орден и какое-нибудь отчество или прозвище (“ордена Ленина, имени Ленина...”). Пражское метро — просто “метро” без всяких затей.
Метро: “пшиске станица” — следующая станция.
Трамвай: “пшиске заставка” — следующая остановка.

Иржи Трнка — иллюстрации к Алисе. Едва ли уступают «подлинным» Тенниела.

Названия пражских кафе и пивных: “У старой синагоги”, “У золотого льва”, с барельефом львицы на стене, “У доминиканца” — рядом с собором св. Ильи XIV века, “У черта” — с чертями в передниках на огромных створах старинных ворот, ресторан “У Бонапарта”.

Женщина — это пример того, когда голос тела может радовать, когда от одного лишь тела можно испытывать удовольствие. Но женщина не отделима от корысти мужчины, который культивирует женское тело, как цветы — себе на радость и погибель. Женщина — это вино мужчины.
Искусство всех эпох исподволь раздевало женщину, и неудивительно, что теперь она не желает носить на себе почти ничего, но со вкусом. Правильно: современная женская мода — это ничего со вкусом. Мужчина обретает в женщине возбуждение глубоких сил плоти, но через нее же порождает избыток материи, который он отныне должен содержать. К тому же он не уверен, что страсть женщины и порождение избытка материи не удовлетворяются где-то на стороне. Поэтому также все эпохи мужчина боролся с обузданием соблазна, исходящим от женщины, укрывал женщину во все более плотные ткани, ограничивал ее свободу. Зато всегда поддерживал институт проституции, жертвам которой он ничем не был обязан. Лишь уменьшение размеров семьи и противозачаточные средства приблизили плоть к тому, чем она должна быть: объектом не стыда, но радости.
Здесь много красивых женщин, но совсем нет красивых мужчин. Лишь несколько волосатых были действительно красивы. Поэтому удивительно, с какими мордоворотами приходится иметь дело мес¬тным женщинам, чтобы сложить брачные пары.
В принципе, мужчин бы очень устроило, если бы каждая женщина торговала своим телом, еще лучше — просто отдавалась желающим. И лишь то, что от своей женщины они хотели бы верности, принуждает их разводить приличая и законы. Дело осложняется тем, что для мужчин после двадцати пяти лет, если, конечно, он не жил все это время монахом и не выработал аскетических привычек, жизнь без женщины становится тягостна. Уравновешивание жизни и рост благополучия усиливают тягу к женщине как к утонченному излишку. Женщина вносит в жизнь мужчины чувство окончательной вседозволенности и свободы, одновременно превращаясь в источник могучих тягот, тягот благоприобретенных и потому не опасных (для самолюбия).
В то же время, еще в средние века пуританство и женобоязнь имели такой размах, что даже обнаженную Еву художники не умели изобразить сколько-нибудь похожей на человека. Можно подумать, что они не видели собственных жен (некоторые из них, впрочем, были монахи) и занимались любовью в крайне скованных условиях. Лишь с приходом Ренессанса, когда откопали античные статуи, а художники зачастили в морги, изображение тела стало заметно исправляться. И все-таки дюреровсая Ева напоминает скорее Венеру Милосскую, чем живую женщину.
Теперь женщина стала меньше рожать, но больше подчеркивать свой эротический характер. Стоит летняя, очень возбуждающая жара. Вокруг чрезвычайно легко одетые женщины, в вареных мини-юбках, шортах, с чуть прикрытой куском ткани грудью. Завитые, перекисно-белые волосы, “тронутые”, “подчеркнутые” косметикой черты лица, смелые взгляды, болтающаяся через плечо сумка, обнаженные руки и ноги очень красивой формы. Причем не штучно, а конвеирно. И у каждой в запасе что-то новое и что-то традиционное. Новейший изыск — экономия ткани на теле до предела, что работает на женщину столь же успешно, как и любая другая находка.
Но когда попадается лицо по-настоящему замечательное, на грудь и ноги как-то забываешь взглянуть. Внутренняя оригинальность всегда видна на лице, она не исчезает даже с годами. Все время трепещу встретить женщину, в которой оригинальность, красота и идеальной формы ноги — совпали. Свобода все же дороже!
Грустное противоречие. Красивое, гармоничное, изящное — никогда не мудро, потому что требует на себя столько же времени, сколько и овладение знаниями. Мудрое же — уродливо, как Сократ, так как изрядные занятия и размышления портят цвет лица, но не научают скрывать врожденные недостатки. И хотя умные люди почти всегда имеют ярко выраженную благородную мину, в целом они далеки от гармонии и внешнего совершенства.

Одинаковая форма скелета позвоночных начиная с самого их появления в Пермском периоде.
Два главных побега Селура — бесчелюстные рыбообразные, с единственной ноздрей, представленные в нынешней природе лишь миногой, и челюстные рыбообразные, с двумя ноздрями, от которых произошло все остальное.
Ниже девонского периода рыбообразные приобретают своего рода фетальную или личиночную форму, не подающуюся окаменению. Не доживи случайно до нас странный ланцетник, мы бы не имели никакого понятия о многочисленных этапах, по которым, по-видимому, строился тип хордовых. Терьяр де Шарден.


В пустом карлсбадском костеле на границе с Германией в одиночестве слушаю орган. Это скромный, почти лютеранский, костел, с плоским белым потолком в деревянных стропилах и голыми белыми стенами. Пред алтарем в вазе стоят живые цветы. Христово преображение на алтарной стене. Все, что меня окружает — в воздухе и камне — навеяно религиозной мыслью, непреходящим человеческим желанием вечной жизни.
С точки зрения архитектуры знаменитый Карлсбад (Карловы Вары) меня совершенно не заинтересовал. Это одно навязчивое барокко или его позднейшая имитация. Зато здесь можно прочесть на домах “Вилла Берта”, “Улица Американская”, “Улица Английская”, “Отель Астория” и т.д. Но также здесь много совдеповского духа, имеются даже фаллосы Лукича, стаскивающего пиджак, и Гагарина (опять!) в скафандре. Памятник Карлу IV по сравнению с ними выглядит очень скромно.
Если следовать теории Дарвина о главенствующей в эволюции роли естественного отбора и борьбы за существование, то к нашему времени на земле должны были бы остаться одни императоры и воины. Почему же попадаются мне лишь маразматики, трусы, уроды и подхалимы?

Сосед за столом ест громко и некрасиво. Вероятно, это сказывается деревенское воспитание, когда считалось хорошо демонстрировать голод и оправданность пищи едой дикой и неаккуратной. Трапеза же скромная и лишенная аффектации может, по этой теории, заронить подозрение в отсутствии аппетита и пресыщении. И зачастую так оно и есть, хотя неголодные в свое время выработали манеры, которые потом пришлось признать и голодным. Питающийся тихо — лицемерит, но лицемерит положительно — так же как лицемерит искусство, так же как лицемерит грамотность.

Коли речь зашла о родоначальнике марксизма — Дарвине. Есть известная марксистско-ленинская теория происхождения интеллекта из труда. Но почему одной обезьяне понадобился труд, и он не понадобился другой, и почему у одной хватило для него интеллекта (которого еще нет!), а другой не хватило? Откуда возникает способность и потребность к труду, если их раньше не было? Значит труд надо рассматривать как порождение интеллекта, а не наоборот.
Если бы трудовая теория антропогенеза была верна, то лошадь была бы умнее человека (четыре тысячи лет беспрерывного вкалывания), и она ездила бы на нас, а не мы на ней, австралийских аборигенов следовало бы считать бездельниками и отсюда выводить их отсталость, и недоумевать, отчего ничего не делающий Рим — был когда-то столицей мира? Напротив, дело как раз в том, что для человеческого прогресса необходима известная свобода от труда, некоторая материальная независимость, позволяющая расти духу.

На немецко-чешской границе не обыскивают, можно даже не выходить из машины. Это означает сходство в уровне жизни, исключающее спекуляцию и контрабанду. И что совсем удивительно: тут не нужно виз!

...Насекомые, у которых особенности индивида исчезают, поглощенные функцией, а сознание как бы выделяется наружу и тут же затвердевает в точных рефлексах. Терьяр де Шарден.

Какой я был дурак, что поддался соблазну поглядеть на заграницу в компании своих предков. С каждым днем я убеждаюсь, как я отвык от них, и как был прав, что стал жить отдельно. Меня раздражает и это сюсюканье в голосе, когда настроение хорошее, и эта деревянная бесцеремонность, когда плохое. Перед каждым пограничником, администратором и любым дураком, от которого что-то зависит в нашем перемещении, отец делает сладкое выражение лица и говорит невыносимо елейным голосом. Он уверен, что за любую услугу, даже еще гипотетическую, надо дополнительно и вперед платить подобострастием. Раздражает и постоянное стремление к копеечной экономии, и при этом деньги швыряются на первые попавшиеся на глаза шмотки.
Ради экономии пяти литров бензина из Карл-Маркс Штадта рванули напрямки по однорядке, вместо того чтобы отлично доехать по автобану, сделав пятидесятикилометровый крюк.
Зато теперь мы заблудились в трех дорогах и с двумя картами не можем выбраться на одну, ведущую к цели, и поэтому стали метаться, сворачивать с той одной, которая была, по несколько раз кружить на одном и том же месте, и в конце концов объехать все окрестные деревеньки. Не знаю, чем кончилось бы мероприятие, если бы нас не вывел на трассу газик советских оккупационных войск. Снова подобострастие перед спасителями со звездочками, потом обвинение плохой карты и опять сюсюканье, когда “опасность” миновала и Лейпциг стал заметно приближаться.
Германия мне с первого раза не понравилась. Почти русская обшарпанность в сравнении с чехословацкой сытостью. Ограды из жердей и штакетника, металлические крыши, лишь формой чешуй напоминающие черепичные. Серый квадратный Карл-Маркс Штадт, серый, вонючий и разоренный до современной застройки Лейпциг. Маленькие некрасивые машины, полно “Волг”, “Жигулей” и даже “Запорожцев”. Наш “жигуль” новой марки вызвал, как и в Попраде, массу интереса. Какой-то немец не удержался и после долгих извинений подсел ко мне, пока родители где-то бегали, и стал уверять, что у него скоро будет такая же, за что я, вероятно, должен был его обнять. Чувствуется, что война нанесла немецким городам и их обитателям невосполнимый урон — освободя место для современного безродного провинциализма.

Мы считаемся страной, второй в мире по богатству... Может быть у нас кое что и есть, но только повсюду, как в голом поле, ветер гуляет. А у них лишь лужайка, да все цветет.

Thomaskirche в Лейпциге (Томаскирхе).
Построена в 1212.
1409 — основание лейпцигский университет в монастыре св. Фомы (он же Томас).
1519 — в Томаскирхе проводит богослужение Лютер.
1539 — Лютер проповедует в ней (новые идеи, надо думать).
В том же году — введение реформации в Лейпциге.
С 1723 — И.С.Бах — кантор в Томаскирхе (умер — 1750).
В 1789 — Моцарт играет в ней на органе.
1813 — крещение Рихарда Вагнера.
1841 — Мендельсон-Бартольди играет “Страсти по Матфею”.
...Собирался уходить, когда вдруг заиграл орган. Толпа туристов хоть бы притихла — ничего подобного! Слушание органа в соборе Баха не входило в их программу. Они даже не порадовались счастливому случаю. Возможно, они вообще не любят орган, а любят лишь известные имена и цветные открытки.

Странное воодушевление Терьяра де Шардена, смотрящего на современного человека. И это после освенцимов и калымских лагерей! Это несмотря на то, что у человека имеется два пола, и они упрямо стремятся друг к другу поперек всей истории. И на то, что человеком движет интеллект, а интеллектом — человеческие прихоти и заблуждения. Что не удовлетворяя природные (первичные) стремления он не может быть счастлив, а не следуя социальным догмам — благополучен. Человек постоянно между молотом и наковальней — куда уж воодушевляющее положение.

Погребок Ауэрбаха в Лейпциге, куда занес Фауста Мефистофель. Поверх него здание конца прошлого века. Над уходящими в погребок лестницами — скульптуры всех “исторических” лиц трагедии. Поистине великолепен Мефистофель — это уж как водится!
Все эти исторические города начали уродоваться еще в прошлом веке. После же войны совдепы доделали, что могли, своей несравненной архитектурой. На месте средневековых зданий стало модно устраивать площади и стоянки для машин или возводить лежащих или стоящих монстров из стекла и бетона, в которых архитектуры столь же мало, как в танкере.

Приматы — самые консервативные и свободные. У прочих психическая работа была остановлена второстепенной дифференциацией. Лошадь, олень, тигр стали пленниками орудий бега и добычи, в которые превратились их члены. У приматов с первого же взгляда поражает удивительно слабая дифференциация их костей. Прогресс — непосредственно через мозг. Терьяр де Шарден.

Наше время можно характеризовать как время борьбы с “нельзя”. Культура, осознающая себя как “свобода”, борется с самой фундаментальной своей антитезой — культурой как “нельзя”. То, встречаясь с чем, толпа шарахается, как бы говорит: “Вы шарахаетесь, значит, готовы мне это запретить. Поэтому я и буду таким”. Оно ненавидит вашу активность, мешающую вам видеть что-нибудь, кроме своих “идеалов”. Поэтому оно станет активнее вас, выбрав своим идеалом самого сильного борца с активностью толпы. Оно не разделяет не знающие удержу амбиции толпы и любит одних одиночек. Оно принимает невозможный вид, заклиная в себе демона красивости, запрудившего жизнь всевозможными бесчисленными труднопостижимыми ритуалами. Оно так бьет на внешнее, потому что слишком много обращается внимания на внешнее.
Оголтелое “можно!” есть порождение “нельзя!”, как фашизм и Устьлаг есть порождение чрезвычайного доверия к массе (обернувшегося паническим недоверием к человеку вообще). Именно эта масса и выбирает своего лидера и позволяет ему покончить с прежней историей, в которой она ничего не смыслит. Законный режим никогда себе этого не позволит, потому что ему есть, что терять, и он любит эту историю, и ему принадлежит в ней место.
Если же, по-вашему, идеал, это когда легион невежд получает все в свои руки и решает, кому и как жить, то позвольте ученикам школы управлять собой. И у них тут же появятся кастеты, а в темных коридорах будут избивать провинившихся по приказанию новенького юного командира. Все это уже было, когда кончился Рим. Все это описал Бунин в “Окоянных днях”.
Мне кажется, что никакой эксплуатации на земле практически (или почти) никогда не существовало. Всегда имел место железный экономический закон, именно потому никому не платили больше и не забирали больше, чем надо (то есть было рационально оправданно). Иначе не накопилось бы ни грана капитала, не было бы роскошных дворцов и богатых городов, по которым я теперь хожу, до сих пор поражающих воображение.
Лишь когда, словно совдеп, идут супротив экономики и естественных законов, диктуемых жизнью, а не грезами, тогда разоряется хозяйство, пустеют поля и ветшающие города заполняются толпами беженцев. Совдеп хотел всем услужить и исправить историю, и доказал, что история была права, а он только зря махал руками и баламутил воду.

Лейпциг воплощает именно то, что я ожидал увидеть: и много чего есть — и далеко не все, и на взгляд лучше нашего — и полно обшарпанного убогонького. В этом смысле, Чехословакия была полной неожиданностью. Несмотря на ограниченный возможности, в ней чувствуется попытка быть цивилизованной страной.

...Хожу, рисую соборы. Можно уже выпускать альбом: “Писанное и рисованное”, М. 1988.

Дрезден.
Франческо дель Коссо (1435-78) — его “Благовещение”!
Два Боттичелли.
“Отдыхающая Венера” Джорджоне.
Пентуриккио — знаменитый “Мальчик в голубом”.
Тициан — “Искушение динарием”.
Пальма Веккио — “Иаков и Рахиль”.
Веронезе (1528-88) — “Принесение даров”, “Кана” и т.д.
Тинторетто — “Die Rettung der Arsinoe” (“Спасение Арсинои”?).
Один, зато какой!, Рафаэль и много подражающего ему Корреджио.
Лоренцо Лотто.
Изумительная “Св. Цецилия” Карло Дольчи (1616-86).
Пейзажики Клода Лорена, и моя любимая “Св. Агнесса” Риберы (1591-1652). Его же негр, освобожденный ангелом (Джоном Брауном).
Один Зурбаран — “Св. Бонавентура” (помнишь: “Ночные бдения...”)
Один Мурильо, три Веласкеса.
Старший Кранах.
Ян Ван Эйк и знаменитый любимый “Алтарь из Флюге”!
Два алтаря Дюрера и один Бернарда фон Ризена.
Младший Гольбейн, Шарль де Сольер.
Саскиевский Рембрандт, Ван Дейк — “Лета с лебедем”, смелая картина, которой вдохновлялся Дали.
Много Каналетто (1721-80) — художник небомбленного Дрездена. Если ему верить, мы много потеряли от усердия союзнической авиации!
Богатый музей. Караччио с Веронезе висят у них на лестнице.

Знаменитая, описанная у Воннегута бомбардировка Дрездена, очень облегчила задачу советским туристам. Теперь им надо лишь пару раз сфотографироваться перед уцелевшими руинами, незастроенными “светлыми зданиями из стекла и бетона”, и бежать по магазинам.

Памятник Лютеру, памятник Фридриху-Августу II, королю Саксонии. Дрезден — это оказывается Саксония! Какими прекрасными женскими образами обставляют немцы свои памятники и дворцы. Как прекрасны эти абстрактные профили, как изумительны и эротичны позы, какой божественный наклон головы! Где те немки, которые служили для них моделями? И где та итальянка, где та испанка — с картин Дольчи и Риберы?!

Дрезденский “Цвингер” — дворец саксонских королей с внутренним двором, примыкающий к зданию Дрезденской Галереи. Образуют общий комплекс, включающий ров, фонтаны и скульптуры неземной красоты. Закрыты на ремонт как раз в летние месяцы.
Немецкое пиво “Radeberger”. Недобитый торец в Дрездене активно его рекламирует. Пожалуй, послабее чешского “Козла”.

С чисто позитивистской точки зрения человек — самый таинственный и сбивающий исследователей объект науки.
Рефлексия — способность сосредотачиваться на самом себе, овладевать самим собой как предметом — эволюционное достояние одного человека. Это возникновение нового мира.
Животное безусловно знает, но оно не знает о своем знании — иначе оно давным давно умножило изобретательность и развило бы систему внутренних построений. Терьяр де Шарден.

Я тоже пишу о человеке, человеке себе, путешествующем в пространстве и времени. Себе, как представителе и свидетеле.

Tags: Беллетристика, Германия, Книга путешествий, Чехословакия, картинки
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Заинтересованность

    Так называемая «мораль», «понимание» добра и зла – это вторичный продукт религиозных (мифологических) концепций,…

  • ***

    Критик всегда одинок, Летом, зимой, в промежутке. Ищет повсюду исток Ужаса: в курице, в утке... Критик всегда виноват: Если девчонку…

  • Другой механизм

    Чтобы объяснить странное поведение человека в некоторых исторических ситуациях, например, культурных немцев в Третьем Рейхе, когда упомянутый…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments