Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Categories:

КНИГА ПУТЕШЕСТВИЙ, часть 2, 2

— Я каждое утро молюсь, чтобы это не было сном, — говорит мне утром Маша, еще в остатках сна на лице, лежа на нашем напольном ложе. — И что нам еще не надо возвращаться...
С Тур д'Эфель или с Монмартра (от Сакре-Кер) Париж очень красив. Вероятно, это самый красивый из виденных мной городов (конечно, если в приступе раннего склероза забыть Питер). Кстати, именно перед Тур д'Эфель мне попалась единственная очередь в Париже. Впрочем, французов здесь почти не было, а было, как на Вавилонской башне — смешение языков. На ней висят огромные цифры 200 — в честь взятия Бастилии.
Мы попали в Париж в двухсотлетнюю годовщину их революции. Это замечательное событие и подчеркивали огромные цифры на стреле Эйфелевой башни, светились ночью. С напоминанием о нем мы сталкивались на каждом шагу.
— Оливье, — спросила Маша, — за что вы любите так Французскую революцию?
— Ну, эгалите, фратерните... — начал он, словно вторя невидимым прописям.
— Стоят ли они той крови?
— Они создали современную Францию. Мы живем так хорошо только благодаря им, — повторяет он с уверенностью школьника, заучившего это наизусть. Такими и мы были.
Вообще, назвать захват Бастилии “взятием” — много чести! Коменданту ничего не стоило разметать эту мразь из пушек. Но он сдал крепость без боя, избегая кровопролития и поверив осаждавшим, гарантировавшим жизнь ему и всем его подчиненным. И всех их немедленно убили, а коменданту отрубили голову, и потом носили ее по всему Парижу на пике для радости одних и устрашения других. В Бастилии же нашли всего четырех узников, одним из которых был маркиз де Сад. И это сомнительное событие они с такой помпой празднуют, в чем им всегда сочувствовал совок, и уже поэтому не сочувствовали мы.
Зато Оливье рассказал, что потомкам Наполеона запрещено въезжать во Францию — до сих пор! Вот так эгалите!

По просьбе Макса Столповского встретились с приятелем его родителей, Енотом, — передать ему изданного в Москве Чаадаева (он просто чах в Париже без Чаадаева). Это особый круг, не наш, от которого остались лишь воспоминания. Отчасти они напоминали хиппи, но были более богемны. Это был круг Хвостенко и Анри Волохонского, Ларисы Тилли, Венедикта Ерофеева, музыкантов, поэтов, диссидентов, явившихся на этот “пир” немного раньше нас. Вхож сюда был и Шамиль. Здесь много пили, торчали, вели себя весьма разнуздано, неопасно фрондировали и, в общем, оттягивались в полный рост.
Енот предложил встретиться не дома, а в кафе. Это для нас не привычно, экзотика из романов. Но все прошло нормально, не страшно и не больно. Мы сидели за столиком, он говорил про тутошнюю свою жизнь, ругал французов, рассказывал анекдоты про Хвоста и, в общем, оказался человеком неудачливым и как-то соответствовал своему имени. А сам по себе был хорош: художническая борода, седина в длинных волосах. Мог бы быть нашим человеком, но парижский воздух сделал его жестким и слегка циничным (в противоположность тому, что происходит с французами). Действительно, куда еще плыть, доплыв до Парижа? Во всем были видны крушение надежд и неверие в будущее. При сохранении видимости гордого спокойствия. Он презирал Совок, но не так, как мы. Совок уже не был его актуальностью. Его актуальность была здесь, и она расходилась по тону с нашим желанием все принимать и всему радоваться.
Ему, напротив, интересно: изменилось ли там что-нибудь — настолько, чтобы стать достойным его возвращения? Мы не даем ему сплоховать, мы кроем родину в два голоса.
В подтверждение неизменности пристрастий находим магазин русской книги “Глобо”, где я купил “Бодался теленок с дубом”.

Во дворе Лувра выросли совершенно безумные стеклянные пирамиды, освещающие подземный холл со всевозможными рецепциями. Вроде как инсталляция, частью которой становишься ты сам. У французов, оказывается, тоже бывает плохо со вкусом. Сами-то они оправдывают, что Эйфелева башня тоже многим не нравилась.
Обойти немыслимо и за несколько дней. Поэтому вместе с обывателями со всего света начал с итальянцев. Очень странные цвета Фра Анжелико (Гумилев прав), особенно голубой. Где он достал такой голубой? — это явно не масло!
До Леонардо в Италии было два гениальных художника: Фра Филиппо Липи и Боттичелли. Хотя Лоренцо Креди до сих пор путают с Леонардо.
Удивительный “Суд Соломона” Андреа Мантенья. Графичен, как в l’art nouvoux, великолепная экспрессия лиц.
Гирландайо (учитель Микеланджело) (1449-94) — весьма похож на Боттичелли и автор очень трогательных “Деда и внука”.
Во французском зале запомнился Луи Буланже — портрет художника Ашиля Деверна (1837). Лицо русского из Серебряного века. Хотя генетически ближе Парижу времен Бодлера.
Мои маломощные спутники, не привыкшие хватать культуру тоннами, увели меня из Лувра со скандалом через два часа. Они устали и голодны. То ли было в Пергамон-музее год назад или в Эрмитаже всегда, когда я мог провести в музее полдня, видя женщин лишь на полотне и в камне — и любя их от этого только сильнее.

“Бобур” — старое название района, где ныне Жорж Помпиду воздвиг свой знаменитый Центр с вынесенными наружу коммуникациями (проект великих архитекторов Ренцо Пиано и Ричарда Роджерса, "проходился" в моем колледже, уже, увы, без моего участия). Помимо известной экспозиции на третьем этаже, это место постоянных концертов и представлений для всех желающих поиграть и попеть во дворе, растущем как амфитеатр. Все это делается за деньги в шляпу и собирает массу народа. Здесь же люди едят и пьют, пользуясь a lot of beveridges and sandwiches — дюжиной напитков и таким же количеством разных видов сендвичей, хотдогов и т.д. из ассортимента ближайших кафе и палаток.
Несмотря на помпезное название — по ночам это центр молодежной тусовки и торговли наркотиками.
Сам же Центр, имеющий даже свою Луну, спроектирован весьма своеобразно и в лабиринтах больших и малых комнат содержит множество Матисса, Пикассо, Леже, Брака, Дюшана, Соню Делоне, Кандинского, Эрнста, Магритта, двух Дали, Бэкона, Энди Уорхолла, Ван Донгена, Де Куннинга, Полака, металлоломного Раушенберга и множество других типов.

Несчастье путешественника — необходимость ходить. Мы уже находили по Парижу несчетные километры и двигались по рынку в Сен-Дени, где торгует Стефан, уставшими флагеллантами. Здесь торгуют всем на свете и необычайно дешево, но нам уже было все равно.
Наконец мы нашли Стефана. У него немаленький прилавок, заполненный пряностями и приправами. Большинство из них я не знаю ни по виду, ни по названию. Он надавал мне кучу пакетиков со всевозможными специями: здесь была какая-то сухая трава, какие-то шишечки, звездочки аниса, какие-то ромбовидные плоды, похожие на крысиный помет — и многое другое. Их вкус я оценил в Москве, бросая без разбора все вместе в кастрюлю.
Скоро Стефан кончил торговать — как и начал — по своему желанию. Никакой меркантильной выгодой и педантизмом он себя не обременял. Жил он один в двухэтажном современном доме, в районе, напоминающем студенческий городок, в двухкомнатной квартире. Комната, где мы сидели на полу, состояла из постели и всевозможной аппаратуры. Пластинки он выволакивал мне ящиками (тарой из под бутылок): такого я еще никогда не видел. Просматривая их, можно было убить целый день. Руки тряслись, желания бурлили как у подростка середины семидесятых, увидевшего впервые настоящий Uriah Heep. Меломания — тяжелая болезнь: со времен воскресных поездок на Самотеку — не могу спокойно относиться к хорошему винилу.
Снисходя к моей болезни, Стефан обещает отдать полюбившиеся мне пласты на запись.

Париж весьма грязный город, может быть, потому, что здесь много едят и пьют на улицах, бросая мусор прежде, чем находят весьма немногочисленные мусорные ведра. Единственная вещь, которая здесь не рекламируется — это чистота.
Художников с Монмартра уже выжили кафе, обслуживающие туристов, приехавших сюда посмотреть на знаменитую живописную Мекку. Ныне этнический состав художников поменялся: много восточных людей, имеющих, кстати, весьма неплохую технику. Здесь они за десять минут штампуют портреты, как у нас на Арбате.
Париж вообще город этнически чудовищно разношерстный. Люди желтой и черной расы и всех возможных смесей из них встречаются в огромном количестве. Правда, мне показалось, что не негры все еще составляют духовную элиту города.
Парижское метро если чем-нибудь и страшно, то только своими размерами и запутанностью. Наш французский чичероне постоянно терял дорогу в его лабиринтах, обращаясь к карте, как простой иностранец. Станции ничем не поражают, они голо функциональны, увешаны рекламой, и многие из них — на поверхности (как и сами линии — вроде как в Москве в районе “Текстильщиков” или “Филей”). Так что больше напоминают платформы электричек. Двери метро автоматически не открываются — еще надо дернуть крючок. В общем, по сравнению с нашим метро — убожество. Хотя на некоторых станциях есть даже горизонтальные эскалаторы, чтобы меньше ходить. И это же метро — главное сосредоточение негров (а так же полиции, специальной подземной полиции, в черной стильной форме, какую не встретишь наверху, по своим функциям и выучке напоминающей наш спецназ или десантные войска). Негры торгуют в переходах, запутанных и очень неуютных, разложив на ковриках своих деревянных божков и бусы. Молодые черные парни ловко перепрыгивают турникеты на глазах у публики, благо турникеты часто никем не охраняются. Полиция пытается их поймать – и тогда они моментально сворачивают свои коврики в мешок и опрометью уносятся с ним на плече, сбывая граждан. Вообще, парижское метро — это свобода на грани хаоса. Не хотелось бы оказаться здесь ночью.
Каждый метр любой парижской улицы занят кафе, магазинами, агентствами и снова кафе. Особенно популярно размещать кафе на углу заслуженного старого дома, так что за рекламами невозможно рассмотреть номер и название улицы.
Машинами заставлены все тротуары. Движение крайне интенсивное, но грузовиков и строгих правил нету. Поэтому парижские улицы гораздо веселее, хотя тут больше шансов попасть под чей-нибудь дорогостоящий бампер.
В Париже я видел всего двух сумасшедших: старуху в автобусе, следовавшем на Монмартр, и Данилу. Для него все здесь удивительно и желанно — побольше нашего: все эти лотки с мороженным, палатки с напитками, витрины с игрушками, игровые площадки... Это и есть для него Париж, и ему не понятно, зачем мы премся по жаре к Нотр-Дам или на кладбище Пер Лашез, где долго ищем какую-то могилу. Нам надо увидеть Моррисона. А мы долго ищем ее — вопреки многочисленным самодельным указателям — потому что вся могила — прямоугольный камень на клочке земли, среди помпезных старинных монументов. И лишь плотностью граффити это место выделяется из всех. Люди из Америки, Англии, Германии, Швеции, Югославии, Чехословакии, Польши расписались здесь. Весь мир заглянул сюда: наши сверстники и соратники. Надписями исписаны все соседние могилы — ибо на самом камне просто нет места. Да и камень этот — свят. Вот мы и встретились. Не лично, не на концерте, но хоть так. Спи, Моррисон, — как гласит одна из надписей.

Поражают во Франции частные дома, длина сендвичей и количество женщин за рулем.
И я решительно не согласен с героиней Доде: в этом славном городе всегда хорошая погода.

Из Парижа поездом мы едем на юг. На вокзале Оливье выправил какой-то детский билет для Данилы. Для этого надо лишь сфотографироваться здесь же в фотокабинке. Теперь он поедет со значительной скидкой.
Поезд — вроде нашей электрички. Читал, в окно уже не смотрел — устал (будто вижу это каждый день). Да и несемся быстро. Поднимаешь глаза, и все одно и тоже. Понятно лишь, что это богаче северной Франции: сплошное благосостояние, чистота и приятность жизни. Все выкрашено свежей красочкой, хорошо обставлено домами, деревьями, цветами и прочими антуражными деталями, словно потемкинские деревни. По хорошим дорогам несутся красивые машины. Ухоженность и ничем не омрачаемое благополучие — при отсутствии всякой видимости внешнего труда. Совершенно наоборот по сравнению с нами. И это в глухой провинции, в стороне от столицы, реки, океана. Как много они успели сделать за сто лет, не разрушив, не исковеркав свою землю в погоне за прогрессом. И даже эгалите не помешала.
Когда в вагоне заплакал ребенок — никто долго не обращал на него внимания, включая его мамашу, что-то читавшую и слушавшую плейер. Наконец пожилая европеянка громка захлопала в ладоши — сигнализируя о необходимости заткнуть ребенку рот. Законопослушный французский ребенок удивился и замолк.
В это же время ко мне пристал негр. Это уже второй, привлеченный моей внешностью. Может быть, здесь воспринимают волосатых как расхожих переносчиков порока? Впрочем, на родине я тоже часто ловил в спину “пидораса”.
Западные люди могут путешествовать на тысячу километров с одной сумочкой и плейером на голове. Мы едем с огромными сумками, набитыми вещами подаренными, купленными в Татти, и которые мы сами собираемся подарить по приезде в Москву своим друзьям (это обязон для заграничных вояжеров).

В случайную ночь я сошел со ступенек поезда на перрон ниццского вокзала. Позади был Париж, впереди — Средиземное море — и снова даль невогляд!
В Ницце на вокзале нас ждет Агнес, жена Оливье, с машиной и западной (наигранной, наивной, неглубокой?) сердечностью. Мы знакомимся и мчимся по вечереющей Ницце, и впечатления из машины пока все, что мы о ней узнаем, слушая одновременно комментарии об отелях, которые мы минуем, и проживающих в них набобах, все дороже и богаче, в номерах из десяти комнат, в номерах на целый этаж. Вдруг это обрывается — и дорога петляет все выше и выше в горы, к городку Биоту, к дому наших друзей. Он одноэтажный, с гаражом на две машины, двумя спальнями (для детей и гостей), с очень высоким залом-кухней-гостиной, на антресолях которой лежбище наших хозяев (они оригиналы, не зря выбрали во всей Москве таких безумных людей, как мы).
Маша болтает без перерыва. Чужой язык ей не помеха. Если бы она попала в Китай, через месяц она бы заболтала по-китайски — просто от невозможности молчать. Я перевожу эту мысль для наших друзей, удивленных ее филологическими способностями.
С детьми Оливье и Агнесс, чуть младше Данилы, не знающими язык международного общения, она пробует французский. К концу нашего визита они стали делать ошибки, которые не делали раньше, — признается Агнес.

Городок Антиб (Antibes), где часто бывал Бунин. Но знаменит он теперь в основном музеем Пикассо среди пальм и огромных агав. Пикассо здесь жил десять лет, построил этот дом и налепил кучу неудобоваримых работ, позволительных лишь гению. До кучи здесь повешены картины Луи Ле Брака, создавшего множество портретов Самюэля Бэккета. Неожиданно понравился Xavie Valles.
Henri Le Sidaner: “Dimanche” (“Воскресенье”) 1898 — абсолютное сходство с Борисовым-Мусатовым, те же цвета, атмосфера, девушки, но работал, похоже, маслом пополам с темперой (а не одной темперой). Висит в музей Леже в Биоте (город, где располагается приютивший нас дом, не лыком шит). Трехрукая Энгра. Ну и сам Леже, разумеется, к которому со времен института я сильно поостыл. Он хорош для украшения больших городских пространств, как театральный декоратор, но в камерных размерах быстро приедается.
Помечаю, что один снимок сделан в Вельбоне — маленьком городке в 8 километрах от Биота — перед церковью. В вельбонской галерее художник Diakonoff превращает женские лица в анималистические маски. Все эти снимки куда-то потерялись.
Впервые увидел странную итальянскую игру “боччиа” — немолодые мужчины в теле не спеша катают по ровной голой земле тяжелые металлические шары. Солидная группа зевак смотрит за игрой и так же неспешно комментирует.

Очарование экзотических стран, чувство моря, тепла, насыщенности цвета, которое может испытать только европеец, изгнанный от рождения из рая в холодные арктические края.
Юг Франции — знаменитая Ривьера. Здесь повсюду растет олеандр и мальва, лаванда и плющ. Пальмы соседствуют с итальянской сосной, кидающейся шишками необыкновенной величины. Вьющиеся розы украшают ограды, клумбы, увитые цветами балконы.
Причем под домом Оливье располагался – по-русски я бы сказал овраг, но здесь хочется сказать лощина, дикая и заросшая. Никто никогда не гулял там. В этом овраге протекала маленькая речка или ручей, образовавший что-то вроде маленького заболоченного озерца, видимо, главного поставщика местных москитов. Здесь были настоящие заросли, неплохо затканные диким плющом, где водились фазаны: мы поняли это, когда один выпорхнул у нас из-под ног. В этом озерце я искупался, радуясь, что могу разрешить проблему купания самостоятельно, не прибегая к помощи Агнес с Оливье, так как ближайший пляж располагался в Ницце или Антибе, и туда надо было ехать на машине.
Когда мы рассказали о купании хозяевам, они пришли в ужас: «Как вы могли купаться в этой грязной воде! Там может быть зараза!» Вспомнились бабушки в деревне, которые наши попытки расширить зоны активности сопровождали такими же словами.
Видимо, мы тянулись к родной помойке и бессознательно выбирали знакомые места. Хотя и редкая для нас красота застроенного ландшафта тоже волновала. Здесь на юге Франции существует запрет на строительство нетипичных и нехарактерных для данной местности домов. Есть лишь несколько поселков, где такое право — строить все, что хочешь — сохранено за дополнительную плату (вроде штрафа). Поэтому застройка производит впечатление единства: белые стены, максимум в два этажа, черепичные красные крыши, и оригинальность пробивается в условиях жесткого канона, как при строительстве храма. От чего лишь выигрывает.
Наверное, как каждый юг северной страны, юг Франции — необычайно красив. Во всем чувствуется богоотступническое предрасположение к жизни в земном Эдеме. Этой земле были знакомы лишь восторженные восклицания путешественников, но не безумные огни завоеваний.
Савойско-итальянский городок Сент-Поль-де-Вонс и его окрестности — одно из таких мест. Построенный на холме из белого камня, как наши старейшие (владимирские) церкви, он кажется специально созданным как достопримечательность и предмет любви всех французских художников — на фоне голубого неба.
Я все время в очках, потому что яркость картин ранит глаз.

Съездить и посмотреть супермаркет — это стоит музея. Сюда не ездят без машины, здесь не ходят без огромного контейнера-тележки, здесь не расплачиваются деньгами. Здесь можно заблудиться, здесь не бывают чаще раза в неделю и покупают чудовищную прорву всего на свете на 500-1000 франков (то есть на 50-100 рублей по вымышленному советскому курсу). Здесь не меньше пятидесяти видов сыра, причем есть уже наструганные для спагетти. Здесь в огромном аквариуме бродят живые раки (омары) и прочие твари. Здесь можно за гроши купить все на свете. Здесь чувствуешь, что коммунизм в одном месте на земле все же построен. Купленные товары моментально оценивают на компьютере, покупатель отрывает лист чековой книжки, либо протягивает свою кредитную карточку. Поэтому очередь движется быстро.
После оплаты ты можешь не расставаться со своей тележкой, но вести ее до машины, которая стоит в сотне метров от магазина, откуда специальный бой пригонит ее обратно.
Во Франции нельзя без машины — настолько жалок и дистрофичен пассажирский транспорт. Съездить на море, в магазин, отвезти ребенка в сад, навестить друзей — на все это нужна машина, которая здесь привычнее, чем в Китае велосипед. Обычная семья имеет две машины: одна жены, другая мужа (их представление о равенстве). Она может стоить много или мало, но она есть всегда, соответствующая настроению и возможностям. Вообще, француз не привык считать что-то для себя невозможным. Машина, дом, видак, стиральная и посудомоечная машина, микроволновая печь — доступны каждому гаду по праву рождения, словно они какие-то дворяне, а мы дерьмо собачье. Оправдываются худшие опасения, что все, что мы полагали о капитализме — правда.
И даже их молоко, открытое — не киснет.

Дети Бога (Children of God). За многие годы общения с разноязыкой публикой они выработали очень удобный английский язык. Симпатичные молодые девушки на пляже под Антибом в окружении разноцветных детей. Погода хмурая, штормит, и они просто лежат и дурачатся на песке. Они вроде воспитателей при группе из детского сада. Очень вальяжные и милые воспитатели. Мы были первыми виденными ими в их жизни русскими. Их здесь целая коммуна, и девушки тут же решили организовать нашу общую с ними встречу. Их можно принять за хиппи, но все-таки это некая религиозная община, с красочными рекламными картинками и дешевыми пропагандистскими текстами. И историями людей со всех континентов, осчастливленными братством. Групповые снимки. Честно сказать, вид этих осчастливленных меня не вдохновил. И их пожилых улыбающихся меценатов, вполне обывательского вида. А на обороте — очень красивый конфетный Христос. Рождественская открытка для первомайского праздника. И кто-то на эту туфту клюет?
Но девушки, с которыми мы общались на пляже, были интересны и свободны, хипповы и похожи на нас. Как и все тут, они не могли поверить, что мы из России. Мы для них были страшной невидалью, и соблазн заполучить нас в свою колонию был велик. Оливье стал надоедать звонками молодой человек, организующий нашу встречу в общине. Заинтересовавшись сперва — мы потом засомневались. Уж слишком назойливо они действовали. Да и Оливье слишком переживал, полагая, что здесь для него и нас таится какая-то коварная опасность. Идейно они были нам неинтересны. Интересна была перспектива остаться здесь навсегда, о чем мы, конечно, серьезно не думали.
Оливье смеялся над ними, в открытую не отговаривая и не поощряя нас, хотя было видно, что наши неформальные контакты их с Агнес пугают. Собственно, в это время ничего не было легче, как выдать себя за жертв режима, попросить убежище и застрять во Франции навсегда. У нас был выбор: бросить наших обуржуазившихся хозяев и сбежать под прикрытие чужой юрисдикции (“Дети Бога” нас бы не выдали) и, тем самым, обрести окончательную свободу, — или добропорядочно не подводить сделавших нам добро людей. Мы, конечно, выбрали второе и более-менее ясно объявили это хозяевам.
Успокоенный Оливье вспомнил, что, когда ему было лет восемнадцать, его склоняли уйти в подобную общину две девушки, пояснив, что в ней царит свободная любовь и общность жен.
— Как, подумал я, — все эти красивые девушки — будут мои?! И чуть было не согласился.
Это, конечно, соблазн, хотя и старый. Проведя столько лет в хипповой среде, мы все время находились в сфере идеи “свободной любви”. И что? — все это фикция. Никакой свободной любви не было, и слава Богу. Иначе, это было бы очень обременительно, а в приказном порядке — даже и невыносимо. Сексуальные революционерки, вроде Умки или Дюймовки, никогда не входили в число наших близкий друзей.
В конце концов, сославшись на нехватку времени, мы к “Детям Бога” так и не выбрались. Ушли от соблазна.

(продолж. следует)


 
Tags: Беллетристика, Книга путешествий, Франция
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments