Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Categories:

КНИГА ПУТЕШЕСТВИЙ, часть 2, 3 (последняя)

Здесь, во Франции, я впервые встретил людей, посмевших сказать, что они счастливы — и испытывают удовольствие от своей жизни. Этими уникальными людьми были наши милые хозяева, нам не пришлось далеко ходить. Мы не были счастливы, как не бывает счастлив солдат на передовой. Но не были счастливы в нашей стране и прожженные конформисты с казенными дачами и режимные подхалимы с загранпоездками. А француз, ничего особенного не делающий, ничем не выделяющийся, ни за что не борющийся — на тебе! — счастлив!
Так что пафос “Детей Бога” был не совсем понятен.

Ночные Канны (Cannes): десять километров набережного огня. Тепло, необычайное спокойствие, которое испытываешь, гуляя между ресторанами с хорошей живой музыкой и с веселыми абсолютно расторможенными людьми. Я сам как-то оттаял среди них. Я сам почувствовал себя на секунду счастливым. Значит, вот как это делается? Нехитрый рецепт.
Наверное, так я чувствовал себя в юных (60-х) годах в Сочи, гуляя по Платановой аллее, сидя в ресторане “Парус” и глядя на беспечных отдыхающих. Тогда в меня и вселилась эта курортная зараза — дух праздности, комфорта, музыки, где важно лишь тепло и удобство отношений, а не идеология. Это было так не похоже на нашу советскую жизнь!
Жизнь убила во мне этот постыдный идеал. Я сам расправлялся с ним изо всех сил, признав достойным души лишь подвиги.
А здесь в Каннах не было подвига. Здесь была просто жизнь, ни у кого не украденная, не вызывающая угрызений, и она была очень приятна.

Несмотря на то, что французы имеют бессчетное количество beveriges (напитков), они пьют, главным образом, чистую воду. Надо признать, что это сугубо вкусная вода, не в пример московской. И не в пример чистая. Такова она в Париже. Такова она на вилле под Биотом.
Не удивлюсь, если узнаю, что многие делают это от скупости. Во всяком случае, известной традиции каждый вечер пить за обедом красное вино я на своем опыте не приметил.
Да, наши хозяева живут по нашим понятиям на “вилле”. Эти простые французы, у которых даже с высшим образованием не все ясно. Они взяли в банке миллион франков на двадцать лет. Поэтому, может быть, и пьют воду. Впрочем, ни в чем серьезном они себе не отказывают. И всякий год мотаются по миру, несмотря на детей (Агнес работает в Эйр-Франс и имеет льготы). И даже вывозят сюда нас, делая дырку в бюджете.

Очень много английского. Англичане должны возгордиться, что некоторые путешествующие по Франции русские пользуются именно их языком. Поэтому мы в отношении языка с нашими хозяевами в равных условиях. Они говорят легче и ловчее. Для них это действительно второй язык, который они используют всюду за пределами Франции. Но и мы на глазах растем.
После целого вечера разговоров с друзьями Агнес и Оливье, заговорил по-английски во сне. Сны на английском на короткое время заняли постоянное место.

Практически все французы не любят американцев и Америку. Для них это пошлая страна, наполняющая мир своими дешевыми голливудскими трюками и образом мыслей. Таковы же и американцы: чванливы и тупы. Французы предпочитают нашу русскую духовность.
Очень странна для нас сея разница, которую мы с нашей отдаленной планеты разглядеть не можем. (Сколько мы видели живых американцев — раз-два. И были они для нас как послы другого мира, миссионеры. И мы от них не отречемся.)

На пляже между Ниццой и Антибом в субботу множество женщин без верхней части купального костюма. Море удивительно теплое и соленое. Чтобы смыть следы соли с кожи, устроены специальные кабинки с душем. Вдоль rear side пляжа сплошная линия ресторанчиков и стоянок машин (между прочим, бесплатных. Мы еще не стояли ни на одной платной стоянке. Здесь мы, в отличие от Парижа, все время на машине.).
С нами подружилась студентка, изучающая русский язык. Она разносит по пляжу сладости и мороженное. С изумлением подскочила к нам, услышав наш с Машей пустой разговор. Студенты на всей планете — самые симпатичные люди. Прав Маркузе — революцию могут сделать одни студенты.
Необычайно красивые женщины и машины. У первых стройные ноги, растрепанные очень кудрявые волосы, холеные загорелые лица и великолепно развитая грудь. Про вторые ничего не скажу за незнанием терминов.
В провинции почти нет негров и волосатых. В Каннах чувствовал себя почти, как в Москве: предметом общего внимания. Но если в Москве я презирал толпу, не доросшую до меня, то тут я ощущал себя сибирским валенком, вышедшим в тулупе на площадь.

Здесь есть хозяева машин, но не водители. Они очень неаккуратны и со своим и с чужим автотранспортом. Они могут въехать бампером в припаркованную машину, двинуть в нее дверью, могут налететь на стену — и не испытать сожалений. Если у гэдээровских немцев было не принято прятать щетки и зеркала, то здесь в добавление не принято закрывать стекла. Многие не запирают и сами машины.
Они доверчивы и беспечны, они вечно улыбаются, они не знают, как это писать на улице при сорокоградусном морозе.
Впрочем, по-своему они тоже стараются: государство платит по тысяче франков в месяц за каждого ребенка, начиная с двух и кончая на четырех. И французы аккуратно укладываются в этот лимит. Здесь практически нет семей без двух детей. Школы бесплатны. В университете платят только за кампус и книги. В институтах нет вступительных экзаменов. В общем, полная лафа. Отчего не быть счастливым?
Очень космополитическая страна, много смешанных браков, от которых происходят зачастую очень красивые человеческие экземпляры.
Впрочем, несмотря на столь благоприятные условия, люди здесь не всегда спокойны в отношении друг друга (за пределами семьи, разумеется). Агнеса поругалась с каким-то мужчиной из-за места на прибрежной стоянке, закатила истерику, стала бить по его машине ногой. Я глядел в изумлении: из-за чего такие страсти? Однако, если в нейтральной обстановке вы наступите кому-нибудь на ногу или толкнете локтем, скорее всего он скажет par¬donnez-moi.
Очень много собак всех размеров и мастей. И все виды кормов и игрушек для них. Тут выливают елей заботы на всех, кроме комаров, которых зовут торжественно москитами.

Единственное время, когда большинство французов читает книги — это время учебы в университете. Обретя профессию, они более не тратят время на такую ерунду, но лишь аккуратно работают и радуются семейному счастью. Поэтому один из любимых их ответов на наши многочисленные вопросы: “не знаю”. Незавидное дело быть во Франции писателем.
Изобилие и легкость развлечений располагает скорее к любви, нежели к кропотливому думанью. Люди трудной судьбы здесь, по-видимому, не популярны. Зато и семейные отношения, не встречая внешних помех, необычайно крепки и трогательны.

Средиземное море на редкость синее и бурливое. В одно из воскресений мы поплыли на остров Сан-Онере, в нескольких километрах в море от Канн. Это любимое место развлечения туристов и местных жителей. Тут можно найти безлюдные пляжи, то есть полоску скалистой земли в диких пиниях и камней в ракушках, выбираясь на один из которых под сильными волнами, я серьезно разрезал плечо. С этих же камней-скал мы и ныряли.
Жизнь ста человек, возвращающихся с Сан-Оноре, была в руках управляющего с ящика капитана туристского кораблика (точнее в ногах — потому что его немилосердно швыряло по этому ящику-мостику). Впереди Канны, если мы до них доплывем.
Какая-то группа пожилых идиотов портила все путешествие. Одна все трещала, другая все хохотала и щебетала по-птичьи: ви-ви! Тут не принято обращать внимание на окружающих. Каждый свободен в меру своей глупости. Если бы это были мои соотечественники, я бы их возненавидел.
Дважды не смогли причалить — срывало канат. Пляшущий на волнах корабль совершенно не слушался руля. Зато и аплодисменты за третью швартовку. На жизнь тут смотрят как на театр, и уважают хорошую игру.

“Холод, блеск, мистраль...”, — в рифму к “мертвой печали”, — сказал Бунин, проживавший здесь неподалеку в Грассе (куда мы не поехали, ибо дом Нобелевского лауреата не входил в число местных достопримечательностей, и никто не знал к нему дороги). За окном 38о и мистраль. Вчера мы чуть было не утонули из-за него. Нынче он бушует вокруг дома, хлопает дверьми, грохочет ставнями, раскачивает люстру на веранде, воет в дымоходе.
В течение всего пути в Ниццу он бушевал в пальмах, высветлил море до нежной голубизны, поджог леса. Воздух тускл от пыли. Может быть, это песок, прилетевший из Африки? Он скрипит на зубах и режет глаза, словно стекло. У всех нервное, ипохондрическое настроение.  Но ведь из Африки, кажется, дует сирокко? Еще тут есть трамонтана. Вот какие ветры овевают юг Франции.
Понедельник. На улицах много припаркованных машин, но нет людей. Магазины закрыты, как у евреев в субботу, кроме тех, где можно купить пожрать, и кафе. Ели очень вкусную, исключительно ниццевскую “сокки” — омлет из особенных бобов, с лимоном и, может быть, мукой. Пили по-плебейски пиво. Оно дешевле и на цвет красиво.
На улице 38о. А мы премся по бесконечной ниццевской улице, выполняя просьбу отца — купить ремень вентилятора для его восьмерки, нигде, кроме французского сервисного центра в Ницце, конечно, не продающегося. И вот мы с Оливье и Машей ищем этот сервисный центр.
Новый “ситроен” стоит 158 тысяч франков. Новая “лада” — 51. Ее здесь не особенно спрашивают, хотя она гораздо симпатичнее и надежнее, чем те, что бегают у нас. После пяти тысяч километров здесь можно купить очень хорошую машину за 30 или даже за 20 тысяч (две тысячи рублей).

Француз, покупая овощи или машину, так же мало заботится, что покупает у частника, как мы, покупая у государства. Нас при покупке у частника, на простом ли, на черном рынке, раздражает только цена — никак не вопрос морали. Проблемы мы не чувствуем. Так же и француз, с тем отличием, что, как говорил Борис Зайцев, на рынке все втрое дешевле. Проблема капитализма, может, и есть, но не для живущих при нем.
Впрочем, и в этом беспроблемном обществе мы не можем без бреда — и тратим непозволительно много времени, отыскивая “систему”, то есть навороченный магнитофон, который должна окупить наше путешествие (деньги на него взяты, естественно, в долг). Задача необычайно трудная: надо купить как можно дешевле, но чтобы продать как можно дороже. Вот наш родной совковый капитализм.
От переживаний и мистраля я заболеваю и пропускаю интереснейшее путешествие в Альпы на водопады. Зато записываю кучу музыки с переданных Стефаном пластов. Я воркую над иглой и кассетами, исхитряясь записать побольше. Мне все лучше и лучше.

Тот, кто хоть раз слышал цикаду, никогда не спутает ее с кузнечиком. Это большое насекомое, похожее на огромную муху, как сказал Оливье, летающее как птица и поющее дни и ночи напролет очень громкие и однообразные песни. Она водится на Кавказе и в Крыму, но там я ее почему-то не слышал.
Ее имя sigále — это та самая “стрекоза” из басни, пропевшая все лето, которую французский баснописец Лафонтен передал по наследству нашему Крылову, некритично исказившему ее облик. Первый для французов то же самое, что второй для нас.

Пожалуй, последняя вещь, к которой я так и не привык во Франции, это отсутствие верхней части туалета у женщин на пляже. И что особенно странно — не у всех, что лишь усугубляет путаницу. Странным остался и момент, когда ты обращаешься к человеку на нормальном человеческом языке, а он тебя не понимает.

Здесь существует некий “де такс” — правило возвращения части стоимости вещи (22%) при вывозе ее иностранцами за пределы Франции. При пересечении границы таможенник поставит свой штамп на нашу бумажку, подтверждающую “де такс”. Потом мы перешлем ее обратно Оливье, и он получит какие-то деньги. Так мы хоть частично покроем то, что он потратил на нас.
Мы наскоро простились с ним на вокзале в Ницце — нас еще ждала встреча в Москве — и помчались обратно в Париж.
В Париже мы, разумеется, остановились у Нины. Не в пример нашей жизни на Glaciére, мы оказываемся в весьма отдаленном районе, этаком парижском Бирюлеве (по расстоянию, не по виду). У Нины чисто московская квартира, с книгами, картинками, старыми выцветшими обоями, мебелью поношенной, но, во всяком случае, не современной, и разве что с переизбытком продукции а-ля рюс: матрешек, деревянных ложек, расписанных электрических самоваров — подарков московских друзей и гостей... Все почему-то думают, что во Франции они пользуется страшным спросом, а здесь это даром никому не нужно. Мы столкнулись с этим, пытаясь продать расписанные поэтовой женой Олей пасхальные яйца — действительно удивительного качества. Мы думали организовать ей маленький бизнес. Но в сувенирном магазине не то “Тройка”, не то “Жар-птица” на них даже смотреть не стали. Все прилавки и витрина там были завалены яйцами, ложками, иконами, балалайками... Одно яйцо мы потом подарили Оливье, другое по великой доброте купила все та же Нина.
Меня послали за вином в ближайший магазинчик. И я попал в затруднительную ситуацию: все три стены были целиком заставленными бутылками в основном сухого красного вина. Большие, маленькие, плетеные, дешевые, дорогие, все мыслимые и немыслимые шато с красными пробками смотрели на меня. Тут можно купить неплохое вино за десять и даже за семь франков (семьдесят копеек) — в литровом пакете. Его тут зовут вином для клашаров. Перед клашаром мне чваниться нечего, да и вкус мой не слишком изыскан. Выбирать в подобных условиях столь же бессмысленно, что и у нас — в отсутствии выбора. Что-нибудь приличное за пятьдесят франков — вот и вся недолга.
Сидя в нининой квартире и болтая за вином, забываешь, что ты в Париже. Лишь попадая в чисто московскую ванную (кафельную, обшарпанную) ты с изумлением обнаруживаешь под раковиной счетчик для воды.
К ней ходят Николай Любушкин, Титов, Илья Рабин и прочие, художники и собутыльники. Они по разному устроились в жизни. Самые удачливые — женились на француженках, менее счастливые — клеят рамочки. У самых несчастных есть Ксения — благодетельница, эмигрантка второй волны-войны. Из немецкого лагеря она подалась во Францию. А в это время советские воронки шастали по улицам освобожденного Парижа, словно русские казаки в 1813 году, и вылавливали своих. Так, наверное, чувствовали себя евреи при немцах. И их так же прятали друзья и сердобольные французы. Ей повезло: прежде, чем ее поймали, она вышла замуж за богатого француза. Теперь она поддерживает массу друзей и родственников в совке и бедолаг из третьей эмиграции, большинство из которых до сих пор “люди без гражданства”.
Не хочу быть лимитчиком в Париже. Это удел народов Третьего мира — ехать на готовое, на хорошо возделанную почву и работать хоть мусорщиком, но как бы в отраженном свете изобилия.
Париж теперь — это не Париж 10-х годов. Тогда в Париж ехали работать и учиться, ехали за славой, за навыками, за европейским обаянием и лоском. Это не была эмиграция — все это увозилось домой аккуратно запакованным в корзиночку. И тогда не рвались в этот рай бедные дети Алжира, Туниса и Марокко в полном составе по праву прежнего рабства — получать по его векселям. И вот теперь в Париже, словно в Москве — нет работы, нет учебы, и понять, и найти можно что-нибудь точно так же — самопоиском.
Такая эмиграция не привлекает, правда — лишь до тех пор, пока политическая обстановка дома — терпимая...
Отведав разговоров, по-русски — с перекормом, рвусь из этого Бирюлева в Париж. Попадаю в него аж с двумя пересадками.
В тот субботний день я сделал по Парижу огромное круголя. Я был у Дома Инвалидов и сквозь огромный портал смотрел на витиеватой надгробие Наполеона, я побывал перед Одеоном и нечаянно наткнулся на ресторан “Максим”. Я перешел мост и вышел на площадь Де ла Конкорд с фонтанами и египетскими обелисками, привезенными в Париж тем же Наполеоном. Здесь же был вход в парк Тюильри. Стыдно, но одноименного дворца я так и не нашел. Вероятно, он вписался в ансамбль Лувра и исчез как отдельная единица.
А потом были Шанз-а-Лизе и Триумфальная арка в конце пути. Огни, магазины, автомобили, толпа. Но в этой толпе другой воздух: все спокойно и весьма достойно. Может быть, потому, что большинство — это мы: иностранцы. Конечно, жить можно только в Париже (а не в Ницце, не в Антибе, не в Биоте, кажущимися отсюда провинциальными и скучными). Сластолюбивая роскошь и легкость бытия. Париж — город, где никто не чувствует себя чужим.
Париж, как “голубая кровь”, может заменить любую родину, любой дом.
От Триумфальной арки я свернул направо и долго брел какими-то все более пустынными улицами, все более ординарными и тусклыми — пока не попал в полную темноту. Я не дошел до ниненого дома всего несколько станций. Это был мой последний парижский день.

А на следующий день мы со своими тюками с хорошо запрятанным “Теленком” и огромной коробкой с “системой” ползем, теряя силы, на вокзал Гар дю Нор, на который так счастливо прибыли совсем недавно. У нас одних здесь такие дурацкие утомленные лица. Этот день уже не в счет, этот Париж уже не в счет. Мы так боимся опоздать на свою галеру, что отвезет нас на мрачную родину. Нас по-московски провожает Нина, и уже в купе пьем с ней на прощание пиво. И не понятно, кому сейчас грустнее. Во всяком, случае мы увозим на несколько часов баек, которыми можно увлечь слушателей — и еще раз все это пережить.

Западная Германия, без четверти двенадцать ночи. Никто не шатается по улицам в мрачной неудовлетворенности. Люди успели осуществить все свои желания, и им незачем отрываться от сна. Все это очень правильно, хоть и скучно.
Но скоро, скоро уже бескрайний совок — и мне отсюда понятно рассуждение правильных немцев: столько земли пропадает впустую!
Почему немцы так любят черный цвет? Он даже попал к ним на флаг. По-видимому, какое-то другое устройство глаза. После почти совковой Франции Германия возникает как апофеоз аккуратности и чистоты. У нас совершенно превратные представления о западной жизни. Нас все накручивали бурями их политической жизни, нестабильностью, беспокойством о завтрашнем дне... Наоборот, это полный покой, сибаритство, размеренность и постоянство. Конформизм и самодовольство. Больше всего на свете здесь не любят себя беспокоить. Никаких ночных объявлений на вокзале. Никаких ночных работ и штурмов. Все построено раз и навсегда, все добродетельно спит. У них не болит душа, им не в чем себя упрекнуть, не о чем беспокоиться и незачем спешить что-нибудь исправить.
Даже таможня не работает в воскресенье. Поэтому наш “де такс” прогорел. Мы ждали таможенника всю дорогу. Но он так и не появился. Как и пограничник. Мы уехали из Франции совершенно незамеченными.
Я расплатился с Оливье и Агнесс иначе: устроив им этим же летом мощный тур по Москве и Питеру. А Питер, признали и сами французы, до некоторой степени стоит Парижа.

Оказывается Борис Зайцев тоже “не умел и не любил выдумывать”. Автобиографизм прозы. Или — художественность жизни, достойной того, чтобы быть запечатленной. Со мной случается много историй, чтобы писать не выдумывая.

Россия, возможно, переживает теперь то же, что и в начале века, но с другим правительством. Разговоры о политике, интерес к загранице, первые восторженные поездки, партии, забастовки, понемногу растущая свобода, все больше людей втягивается в область умственных интересов, больше пишет, рисует. Появилось стремление к чему-то новому, что могло бы удивить даже вечных наших западных духовных отцов.
Если можно нас любить, то только за нашу необозримую печальную природу, пастельные краски, розовый, желтый и белый: цвета наших сорняков — дельфиниум, пижму, борщевик... За наши просторы, которые мы не умеем ни возделать, ни окончательно извести.
В России очень любят литературу: начиная с лозунгов и кончая всевозможными анкетами и заявлениями, никому не нужными и так восхитительно бессмысленными.
Зато наша таможня на месте. Отобрали анис. Чуть не отобрали колбасу. Из фруктов переехал границу один персик. В стране ничего нет — и такое отношение ко всему, что ввозится. Кто это придумал? Опять спущенные с Марса законы?
С “Теленком” же, главным нашим риском, ничего не случилось: я положил его открытым на полку вниз обложкой — и на него даже не взглянули.
Первое, что я увидел из окна поезда по прибытии в Москву — двух мужиков ссущих и одного онанирующего. Вернулся на родину — побывал на родине. Вот и все, если двумя словами...

Неудивительно, что по сравнению с парижским, в нашем метро так мало станций: нельзя же построить столько мраморных дворцов, заимствовавших декорум магазина ГУМ.
Я могу вынести пустые магазины, но я совершенно не могу вынести этих одичавших людей на платформе загородной электрички. Пьяные, с землистыми лицами мужики, кособокие тетки со слоновыми ногами. Никакого представления ни о красоте одежды, ни о красоте души. Возможно, их душа лучше, чем их вид, но до чего они уродливы, до чего шокируют теперь — после стройных холеных француженок!
Согнутый человек на станции “Свердлова”, всклокоченные льняные волосы и желтое лицо: “Евреи, одни евреи!” — и поспешил прочь, словно почувствовал необходимость укрыться.
Кажется, нигде нет такого количества стариков и старух, как у нас. Они везде — в магазинах, в автобусах, на приеме в учреждениях. Они неизменно возникают со своими палочками — трясущиеся, слабо бормочущие, со слезящимися глазами, согбенные, почти парализованные — и при этом успевающие всюду. В метро не сядешь, чтобы тут же не вскочить перед свежеиспеченной старушкой, на глазах рассыпающейся. И это после кошмарной войны, после сталинских лагерей — откуда?! Может быть, у нас быстрее всего становятся стариками и дряхлее всего переносят старость? Может быть, их много по контрасту с неродившейся молодежью? Может быть, они привыкли быть на людях и видеть людей? Может быть, их много, потому что совок ничего не сделал, чтобы оградить их от жестокого всечасного соревнования с молодыми — за те же крохи житейской манны?
В случайную ночь я сошел со ступенек поезда на перрон ниц¬цского вокзала. Позади был Париж, впереди Средиземное море – и снова даль и жизнь невогляд. И я ходил в темных очках — чтобы не ослепнуть от блеска чужих просторов... Это я запомнил физиологически, поэтому глубоко.

В случайную ночь оказался:
Еще я не все позабыл,
Еще не со всем распрощался
У края и — значит — любил.

Здесь нам не помогут березы —
В тот первый единственный раз,
Когда средиземная россыпь
В углах отпечаталась глаз.

И мы с невезением квиты –
С дождем по ночам вперемеж –
Как стал нам оптической пыткой
Захваченный нами рубеж.

Мы жизнь упустили – и ладно,
Срываясь – и боком по ней…
Я в снах побывал здесь стократно –
Один только раз не во сне.

И кажется, в век не добраться
До равности чувств и ума,
Как птица не может остаться
В краю, где не снова зима.

И, значит, уйти невозможно,
Такая уж это земля.
Из поезда выйти – но поздно,
А там – невогляд, невогляд!


1989-98
 

Продолжение следует. 
Tags: Беллетристика, Книга путешествий, Франция
Subscribe

  • Синдром Пэна

    Некоторые, а, может быть, даже многие молодые люди не могут стать взрослыми. И не хотят. Наверное, такие были всегда, но у них было меньше…

  • Записки гламурного отшельника

    Покойный Нильс назвал меня когда-то «гламурным отшельником». Обидеть хотел, очевидно. Сам я обозначил себя, как трудолюбивого…

  • Факт

    Верующие и неверующие, в том числе ученые, говорят одно и то же. Просто верующие на вопрос «откуда все взялось?» говорят: Бог создал. А…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments