Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Categories:

КНИГА ПУТЕШЕСТВИЙ - 3, 1

 

В СТРАНЕ ВЧЕРАШНЕГО СОЛНЦА, ИЛИ О ЛЮБВИ К РОДИНЕ
Америка, 1990

Знакомство с “реальным” Западом началось с сигаретных пачек, выуженных из помойки интуристской гостиницы на Мичуринском проспекте. У кого-то была коллекция марок, у кого-то монет, у меня – вот такая. В конце концов, здесь попадались чудеса промышленного дизайна. Потом пошли записи, — и только затем, самыми последними, книжки…
Я улетал в Америку в тревоге. У меня не было предшественников — из людей моего круга. Да, собственно, меня мало интересовал их опыт. Страшно было разочароваться в мечте. Слишком долго нас обрабатывали на предмет “контрастов” тамошней жизни, чтобы не ощущать это на уровне подсознания. На уровне же сознания... Все-таки они были не такие, как мы. Даже такие, как мы, что сами были не такие. Они совсем зажрались, они улетели от нас на сто пятьдесят лет. При этом я не чувствовал, что душевно они лучше нас или тоньше, или глубже. Было немного странно, что отсутствие революции и многолетней тирании вкупе с немыслимым прогрессом принесло им так мало. То есть, самого ценного, что было для меня в Америке, я уже не надеялся в ней найти. Скорее, экскурсию по местам боевой славы. Америка была для нас мифом, как Белозеро или Египет для раскольников, понятие скорее духовное, нежели географическое. Хотелось своими ногами пройтись по “святой земле” контркультуры и нон-конформизма, откуда пошло едва ли не все самое важное для нашего поколения. Причем не только с 67-го года или битников вели мы отсчет, но несомненно с “Уолдена” Торо. Ну, и сочинений его дружбана Эмерсона. Я и язык учил, чтобы понять все это.
Америка казалась новым, честным, сильным, свежим миром, полным интеллектуального духа и недавно открытой истины. Новый мир, куда уезжают все, кто затух в Старом. Мистическая цель Свидригайлова, потому что небо... Где каменная женщина обещает: придите все несчастные и убогие — я утешу вас.
Экстатический дух толкал нас любить Америку, Америку свободы, новой музыки, нового поведения, нового юродства. Где мало старых догм, старой рефлексии, где не рассуждают, а тащатся от многозначительности вновь открытых смыслов. 
Если здесь появились Кизи, “Doors”, “Grateful Dead”, Заппа — это страна чего-нибудь да стоила.
Вот как я много знал об этой стране — и все это не было опытом...
Поэтому было досадно показаться себе очумелым провинциалом, просто деревенщиной, ждущим от Америки неизвестно чего, Гекльберри Финном, не нашедшим здесь родных мифов, родного грязного пятна, и что наше знакомство с Америкой будет запоздалым и горьким.
Я вынес эту мысль из разговоров с Бретоном, нашим американским другом, залетевшим сюда едва ли не первым рейсом после объявления перестройки. Мы тоже были для них мифом... На Арбате он столкнулся с Шурупом. Шуруп притащил его к нам, одним из немногих в Системе, кое-как знавшим язык.
Прилетел он как турист — за экзотикой и женой. Жена должна была быть Надя, как жена Бретoна, французского сюрреалиста. И должна была тоже быть русская, такая у него была шиза. Потому что русские женщины — очень красивы, считал он. Нам, не видевшим других, нечего было возразить. 
Мы сделали ему приглашение (что в 88 году было совсем не просто), он как любезность решил пригласить нас к себе в Калифорнию. 
Мы вписывали его в свою коммуналку. Он нас — в свой трехэтажный дом. Кроме дома у него есть еще два магазина, уровень его свободы, власти и материального благополучия казался нам нереальным. Притом, что он бывший хиппи с философским дипломом и никогда не питал к бизнесу великой страсти. Просто в Америки благосостояние само рушится тебе на голову, стихийно и полноводно, успевай только подставлять шляпу. В этом было что-то сказочное и раблезианское. Душа заранее ждала надрыва.
Про Америку мы с ним говорили мало, я “все” про нее знал: Рай, чего там рассуждать! А вот о России мы говорили без конца: у вас так, а у нас этак, у вас все, у нас ничего, даже хуже того, потому что еще и нахамят!..
Иностранцы находили в ней много любопытного. Даже то, что нет рекламы, что люди ведут себя естественно и у них естественные лица. И отчего это: страна — такая дрянь, а ты получился такой хороший? И куча твоих друзей. Парадокс. Так ловил он нас или мы сами себя… У нас-то была сотня объяснений. Нам все это казалось дичью. Мы знали, что страна эта дикая, страшная, и насилие у нее в крови.
“Когда государство начинает убивать людей, оно всегда называет себя родиной”, — сказал Ромул Августул из пьесы Дюрренматта.
Ни одна страна в мире не испытывает такого замедленного приобщения к изобретениям и благам цивилизации. За семьдесят лет мы не сделали ни одного из них, кроме “лампочки Ильича”, всеобщим и элементарным. Даже телефон. Россия по-прежнему необитаема для нас, и в довершение к тому — мучительна в каждый момент времени.
И все же я не понимал людей, которые могут легко уехать. За родину, за факт родины (“любой”) — надо страдать, даже если это родина, где ты не можешь получить заграничный паспорт, не выходя из дома, просто отправив за ним в полицию дворника, и, заказав по телефону пульмановский вагон, в тот же вечер катить в своем купе в любимый Парижск (так когда-то уезжала в Париж Ахматова). Где все сложно, серо и запущено. Наши матери тоже не всегда самые умные и красивые, хоть с детства нам хочется так о них думать. Но они остаются матерями — отнюдь не потому, что что-то там дали или вытерпели, и хоть бы вообще не дали, — а просто так, не понятно почему. Потому что кровь, потому что знакомое с детства лицо, потому что что-то по-прежнему общее, несмотря на, может быть, взаимную ненависть.
По-видимому, человек всегда должен иметь под рукой место, куда бы он мог возвратиться в связи с поисками своего прошлого. Переживание и созерцание прошлого является одной из непременных потребностей человека. Поэтому в отношении эмиграции должен быть выработан определенный принцип: ты должен остаться в той стране, к языку, климату и очертаниям которой на карте ты привык с детства, несмотря на то, что это несомненно самая убогая, нелепая и жалкая страна.

"Как сладостно отчизну ненавидеть 
И жадно ждать ее уничтоженья!" — 


и при этом досмотреть спектакль до конца — и уйти, если не обогатившимся, то умудренным в чем-то своем странном и особенном.

Сверкающее ожерелье жемчуга “под крылом самолета” в ночном море — не то Париж, не то Лондон с пригородами. Шеннон (вечный. Западная Ирландия), Куба (Гавана, терминал Jose Marty), Мексика...
К сожалению, я слишком вынослив, чтобы засыпать когда угодно, в любом положении. Необходимо довести меня почти до обморока, чтобы я смог заснуть сидя. Поэтому все одиннадцать часов полета просидел в кресле, читая книжку и встречая рассвет в воздухе над морем, пока весь самолет мирно спал и сопел носами, будто нет ничего более естественного для человека, как лететь над землей на высоте десять километров и быть целиком во власти случая. Впрочем, в самолете всякое время суток стало условностью: дерзко летят к черту часовые пояса в простейшей и доступной из всех машине времени.
Все-таки наша Земля очень большая. Облетев за раз треть ее — не гордишься собой, а тупо думаешь, что там должно ждать тебя что-то совершенно несусветное, чтобы оправдать столь дальнюю дорогу. 
Вода вокруг атоллов — кобальт зеленый светлый. Рассветное небо — кобальт фиолетовый и кадмий желтый темный. Облака внизу словно распаханы плугом на ровные прямые грядки и борозды. Залетел так высоко на запад, что видел вчерашнее солнце. И совершенно черное небо над нами — голый космос.
Летим с совками, направляющимися на братскую еще Кубу. Ведут себя как положено всем совкам: шумят, орут песни, бренчат на гитаре — даже по трезвяку. Совершенно студенческий стройотряд или первокурсники после картошки. Просто хочется убить, когда поют “яблоки на снегу”.
До Европы нам дали грузинское вино, курицу, салат с рыбой (хорошее меню для вегетарианца). Все бесплатно, но пиво — 1$. После Шеннона — отличный сыр, масло, лимон, сухие сливки. Самолет заправили в Гаване — вылетели с задержкой на час: обчистили нескольких пассажиров, наивно оставивших вещи в салоне, где работали местные уборщики. Началось расследование. У нас было по рюкзачку, которые мы автоматически и без хлопот взяли с собой. Теперь на закуску пошел ананасовый ждем, специфический творожный сыр.
Над мексиканским заливом голубое небо, еще более голубое и белое море: одно словно глядится в другое, как в слегка запыленное зеркало. Сплошное солнце, но не жарко. Если не упадем — все не так уж плохо.
Куба показалась похожей на совок, такое курортное и задрипанное Сочи. Мексика – это действительно другой мир: древний, жаркий, смесь Испании и Эльдорадо. Она вся из гор и лоскутков замшевой кожи. Селения малы, хаотичны и свободны. Ни ангаров, ни пакгаузов.
Мне, конечно, не хотелось бы доставлять им неприятности, но зачем они пускают самолет через центр города?..
Мехико (Mexico-city) — огромный, погруженный в смог город, что особенно хорошо видно с самолета, в “чаше” меж гор, обступающих со всех сторон. Промышленные предприятия не то чтобы бросаются в глаза. 
Длиннющая эспланада нового аэропорта. До самолета в Сан-Франциско пара часов, поэтому мы решили смотаться в город. Едва мы додумываемся до этого — нас окружает толпа говорливых энергичных темнокожих людей, шоферов, хватающих за руки, словно в Азии на рынке, и пытаются увести с собой. 
— Сколько будет стоит до центра? — спрашиваю я по-ан¬глийски.
— Пять долларов! — говорит один малый, единственный из всей толпы, кажется, говорящий на этом редком языке. До этого с нас взяли по десять долларов загадочных таможенных сборов, и мы были настороже. К тому же уж очень они смахивали на родных нам смуглокожих южан, мастаков надувать наивных приезжих.
Малый был неопределенного возраста и невелик ростом, со сморщенным и загорелым лицом, со словно въевшейся в складках и порах грязью. Надежная личность. Он проворно, все время оглядываясь, здесь ли мы еще, заспешил с нами на улицу — мы думали к машине, но оказалось к какой-то конторе с другой стороны аэропорта, где, впрочем, не убил, а встал в очередь – не то ставить какие-то штампы, не то по быстрому получить права... Все это он делал нервно, суетливо, без остановки крича на других орущих шоферов, что нам мало нравилось, к тому же сильно нас задерживало. Эти формальности удивили даже нас, привыкших ко всяческим формальностям и задержкам в наипростейших делах.
Затем он все же посадил нас в свою машину неизвестной марки, проехал две улицы и остановился. 
— Это центр? — спросил я.
Он кивнул.
— Семь долларов.
— Как семь, вы же говорили пять...
Он покачал головой и на все наши речи отвечал: “не понимаю...”
Мы сжали зубы и отдали деньги. “Центр” этот ничем не отличался от всех улиц, которые мы только что проехали. По наитию двинулись вперед: прежде таким макаром я изучил много городов совка, совершенно мне неизвестных, где я никогда не был и не имел ни одного поводыря. Через некоторое время мы вышли на большую площадь с красивым темным собором первых лет испанской колонизации. Он действительно красив, не похож ни на что североевропейское, средневековое в нашем понимании, не похож на итальянское, тем более на русское... Что-то и правда “кастильское”, где поблизости должны рассекать тореадоры и бродячие Дон-Кихоты... Во всех фильмах про Мексику показывают именно этот собор.
Потом мы просто хаотично хиляли по городу, как в Москве по Горького. Он беден, низкоросл, недавно здесь было землетрясение и попадается много огороженных стройплощадок. Моя растроганная теща послала сюда тысячу рублей из своих сбережений, что тогда равнялось примерно такому же количеству долларов. Ее вклад остался не очень заметен. 
Все здесь ездят на “фольксвагенах”-“жуках” желтого цвета — это любимая мексиканская машина. Пальмы, кактусы, эвкалипты, деревья, похожие на тополя — и жара. Впрочем, в Средней Азии бывало и похуже.
Новый самолет — "Боинг" мексиканской авиакомпании: большой, словно поезд. Восемь рядов кресел (против шести, что были в “Иле”). Стюардессы в кокетливых черных фартучках не дают тебе ни секунды покоя: все возят и возят еду и напитки. После четырех часов полета почувствовал полное насыщение и удовлетворенность. Хоть возвращайся.
Внизу почти лунный пейзаж: все пепельные гористые пустыни, перемежаемые немногочисленными квадратами ухоженной земли.
В аэропорту Сан-Франциско нас, едва заметив в длинной очереди стопроцентных латинос, немедленно отсеяли от толпы неулыбчивые американские копы и велели раскрыть сумки. Вспомнилось Шереметьево, где такие же неулыбчивые таможенники завернули мне холсты, что я вез в подарок Бретону, хоть у меня и были все разрешения. Они долго возились с вещами, не знаю, что они собирались там найти. Не помогли даже советские паспорта: они впервые видели русских, прилетевших рейсом из Мехико. В советский паспорт они смотрели впрямь как на афишу коза... Зато они видели много своих, похожих на меня, летевших оттуда, видно, с каким-то другим грузом. 
Самыми последними из этого рейса мы вышли в зал терминала, и наткнулись на изрядно поволновавшегося Бретона. Он уже думал, что мы почему-то не прилетели.
Слегка обескураженные встречей, мы шли с вещами до стоянки. Мы уже не способны были удивляться и чувствовать: вот, блин, мы в Сан-Франциско! Ну, в Сан-Франциско — так же все ходят на трех ногах, живут на деревьях. Машин вот только что-то больно много — больше, чем деревьев и людей на улицах. Даже Европа отдыхает. 
А мы уже и сами ехали, на каком-то автомобильном археоптериксе черного цвета: Бретон хотел показать нам город. Мелькали гаражи, стоянки, в них врезались плотные ряды невысокой застройки, рекламы и машины, машины. Ничего особенно красивого и величественного. Мы ужасно устали и как-то отупели... И вдруг над деревьями блеснули опоры моста “Золотые Ворота”, памятному мне по институту! Честно сказать, я даже забыл, что он находится здесь, этот великолепный мост, заплатив за проезд по которому, словно за въезд в чужое государство, оказываешься на другой стороне бухты. Отсюда приятно смотреть на сверкающий в вечерней мгле Сан-Франциско, огромную кучу человеческого благополучия, каким он отсюда кажется. И его подсвеченные прожекторами небоскребы — такой маленький Нью-Йорк, мерцающий над водой залива, двоясь и умножаясь, огромные слоенные торты с рядами горящих этажей, видимые отчетливо, но как-то нереально, все еще немного из кино... 
После этого мы действительно почувствовали, что нас не обманули, и мы находимся “в Америке”.
Удовлетворенный нашей реакцией, Бретон помчал нас к себе домой в Санта-Круз по ночному шоссе, разделительная полоса которого сверкала светоотражателями в свете фар. У Бретона был удивительный автомобиль, сильно напоминавший нашу “победу” и едва ли не такой же старый, сделанный в Швеции. Видно, он считал это стильным. Я предложил Бретону повезти: незадолго до путешествия я довольно сносно научился под руководством отца это делать. Это тоже было изменение жизни, обретение новых горизонтов, например, американских, созерцаемых из окна взятой на прокат машины. Я мечтал проехать Америку на машине, как битник, с Запада на Восток... Но осторожный Бретон отказался от моей услуги: у меня не было “лайсенз” — то бишь прав. Не было медицинской страховки. Со мной в Америке ничего не должно было случиться — чтобы не создавать ему неприятностей. Это он говорил достаточно откровенно.
С полдороги мы остановились в придорожном кафе перекусить. Естественно, это было желание Бретона. Мысли о еде могли бы прийти нам в голову самыми последними. Здесь оказался “шведский стол”, или “салат-бар”, вещь для нас еще неведомая, но приятная: на одну тарелку я набрал кучу салатов и гарниров. Бретон заказал бутылку вина — и мы выпили за наш приезд. 
В кафе по ящику передавали очередной репортаж “из России”. Многие с интересом смотрели, будто на спортивный матч. Все они были влюблены в Горби. Их знание о России приближалось к нулю. Они любили Горби и ненавидели Ельцина, не понимая нашей к нему симпатии. Горби казался им интеллектуалом, изменившим весь прежний мир, а Ельцин — грубым мужиком, добивающимся неизвестно чего, когда, с точки зрения американца, у нас итак все хорошо, особенно сравнивая с прежними временами.
— Мы хотим свободы, — говорили мы. И Бретон пожимал плечами. — Горби никогда нам не даст ее. Он трус. Он никогда не совладает с партией, скорее они с ним совладают. А Ельцин, может, и груб, но у него есть воля и сила, и он доведет дело до конца. Нам надо уничтожить партию, чтобы не было пути назад, и никто, кроме Ельцина это не сделает.
К нашему разговору подключился бармен из ресторана, заинтересовавшийся нашим спором, молодой парень итальянского вида.
— Вы слишком спешите, — стал возражать он. — Можно же подождать, пока все само образуется постепенно... Когда я готовлю кофе, я должен сделать одно, потом другое, а потом выходит кофе... Вот так и вы...
— У нас вообще нет кофе, — сказал ему я. 
Он с изумлением посмотрел на меня, развел руками и отошел.
Дело, конечно, было не в кофе, без которого мы могли обойтись, а в том, что у нас не было больше сил ждать!.. Это я и пытался объяснить Бретону.
Я говорил страстно, забывая и путая слова, прося у Маши подсказки. Со стороны это, наверное, выглядело смешно или безумно. Я был диссидентом в Америке, пытаясь и их обратить в нашу веру. Они мне казались ужасными оппортунистами, похожими на тех, кого я встречал на родине.
Они-то все были патриотами Америки (как и мы), и с их точки зрения, может быть, действительно было проще уехать, если жить там невозможно. Особенно, коли уехать стало так легко. Мы же, доказывая, что жить в совке нельзя, вовсе не утверждали, что нельзя там будет жить и в будущем, особенно если что-то сейчас произойдет.
Наверное, именно в эти дни мы тоже становились “патриотами”, многие годы будучи ненавистниками родины и пятой колонной всех антисовковых сил...
Глубокой ночью мы свернули с шоссе и поехали в горы по ужаснейшей узкой дороге, качество которой можно легко сравнить с любой российской. Из ямы мы падали в яму, причем Бретон немилосердно крутил рулем, пытаясь избежать самых глубоких.
— Почему здесь такая плохая дорога? — спросила Маша.
— Потому что частная. За нее должны платить жители, которые здесь живут.
— Так что же они не платят?
Бретон пожал плечами. Что за вопросы? А Маше было просто обидно за Америку.
Помимо ям и колдобин опасаться надо было неожиданно выскакивающих на дорогу скунсов и опоссумов. Одного мы видели — он мелькнул в свете фар, сверкнув глазами, как наша кошка, и не очень проворно упилил в темноту.
Бретон жил совершенным анахоретом на склоне горы в нескольких километрах от городка Санта-Круз. В его доме, как он и обещал нам, было три этажа с большими стеклянными окнами-дверьми, так называемыми “фран¬цузскими”. Впрочем, за счет вписанности в рельеф на первом этаже была лишь одна комната и мастерская, где Бретон проявлял фотографии. На третьем тоже, по существу, лишь одна комната. Входили в дом сразу на второй по наружной лестнице (как в дом Волошина в Коктебеле). Здесь же была спальня Бретона и гостиная со вторым светом (опять как в коктебельском доме) заподлицо с кухней, с маленькой печкой-буржуйкой посередине и выходом через окно на террасу в сад. Первым делом Бретон включил автоответчик и прослушал кучу сообщений, в том числе и женских.
Мы осматривали дом. Первый настоящий американский дом. Он был и вправду необычен. Бретон любил натуральное дерево, мягкую кожу, шкуры, плетенную мебель. Вообще любил естественные и антикварные по виду вещи, в отличной, однако, сохранности. У него было чисто, опрятно, все лежало на местах, как в музее, на белых стенах без обоев висели картиночки в аккуратных рамочках, мебель тщательно подобрана, без этого русского разностилья и случайно образовавшейся мебели с рухлядью вперемешку. Для вящего уюта — шкуры на полу и креслах, в воздухе дух индийских благовоний. Он нажал кнопку — и буквально из всех углов полилась музыка. Что-то такое ненавязчивое, бесхребетное, приятное в дороге.
Из жильцов дома имелся лишь кастрированный кот по имени Икона (Айкон), толстяк и ленивец, который “очень любил сухой пища” (так по-русски выражался наш хозяин), всяких игрушечных рыбок из какого-то биологического дерьма. 
На третьем этаже была еще одна спальня и кладовая с неимоверным количеством винила, собранным хозяином за последние двадцать с лишним лет. Здесь я надолго застрял. 
Бретон поместил нас на первый этаж, где мы по желанию могли независимо выходить в сад, но этой возможностью не пользовались, ибо из-за холода стремались открывать окна. Ночью мы могли спать лишь поставив мощные электрообогреватели в изголовье нашей импровизированной постели на полу (более ничем дом не отапливался). Чтобы тепло не уходило из комнаты, мы загородили проем двери листом оргалита, добытым мной из подвала (ибо самой двери принципиально не имелось — идеалы молодости предписывали ненавидеть двери) и, прижавшись друг к другу, как два индейца, ждали сновидений под чужим небом.
Любопытна была и печка. Тепла в доме из окон, без парового отопления, как у нас на дачах, она почти не давала, даже если бы когда-нибудь топилась. И напрасно. 
Климат в Калифорнии странный: летом — холоднее, чем в Москве, зимой же без морозов, так что лишь горы иногда покрываются снегом. Если ты живешь на горе, как мы, и у тебя облака или дождь, то на побережье, в 3-4 километрах на запад, может быть, светит солнце. И наоборот. В общем, сильно похоже на Крым. Готовясь к тропикам я не взял ничего из теплых вещей и постоянно мерз. Это, кажется, главное чувство.

(продолж. следует)



Tags: Америка, Беллетристика, Книга путешествий
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Заинтересованность

    Так называемая «мораль», «понимание» добра и зла – это вторичный продукт религиозных (мифологических) концепций,…

  • ***

    Критик всегда одинок, Летом, зимой, в промежутке. Ищет повсюду исток Ужаса: в курице, в утке... Критик всегда виноват: Если девчонку…

  • Другой механизм

    Чтобы объяснить странное поведение человека в некоторых исторических ситуациях, например, культурных немцев в Третьем Рейхе, когда упомянутый…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments