Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

КНИГА ПУТЕШЕСТВИЙ - 3, 2

 Санта-Круз, который увидели мы утром, – маленький пижонский город, беленький, чистенький, с каким-то камерным университетом и огромным супермаркетом, довольно пустой на вид. Считается одним из самых престижных и дорогих на Западном берегу. С отличным климатом (?). Поэтому его всегда любили волосатые. Их мы тоже увидели почти сразу. Ничем не отличаются от наших. Тот же типаж лица, те же феньки, клоуза... Видели мы и нищих: колоритных оборванных людей в каких-то скафандрах из трепья, в которых можно спать, не выбирая места, в любом месте. За собой они тащили тележки со свои скарбом, то есть домом. Никто на этих блестящих улицах не обращал на них внимания. Это тоже была свобода.
Был в городе еще спортивный комплекс под открытым небом, похожий на наш лагерный, магазины с пластинками, пляж... Не самый лучший. Гораздо лучшие были по соседству, знаменитый (в основном благодаря Керуаку) Big Sur например. Больше здесь ничего не было. Не было машины, ехать еще куда-нибудь, с автобусами было туго, так что разнообразная жизнь нас не то чтобы ждала. Но мы не унывали: это скучное место тоже была Америка. Может, так даже легче в ней что-то понять. К тому же Бретон обещал нас возить в свободное от работы время. 
На Big Sur мы попали с помощью автобуса, дождавшись его по-советски на автобусной станции в компании с местными пенсионерками и подростками панковского вида и поведения, которым еще не доверяли машины (и правильно делали).
На пляже к нам подошел человек:
— Что вы курите? — спросил он.
Маша показала ему свою советскую "Яву".
— Я думал марихуана. Похожий запах. Можете дать мне одну?
Он закурил, надолго затянулся.
— Great! — сказал он отходя. 
Вода была холодная, бурная и грязная, редкие люди как и мы просто сидели на белом песке. Поблизости юноши в черных гидрокостюмах пытались серфинговать на доске. Даже почти дети.

Магазин Бретона имел специфическую внешность, переняв нравы хозяина: с потолка свисали мобили, на стенах постеры Битлз, “Velvet Underground” и фотографии анархистского содержания, продавцы — ненадежного вида молодые люди в майках, пребывающие с Бретоном в приятельских отношениях, впрочем, любезные и достаточно профессиональные в операциях стучания пальцем по клавишам кассового аппарата. Деньги они считали, как мы позже убедились, не очень хорошо. Зато ловко забирали покупочку и тут же упаковывали в бумажный мешок и любезно улыбались, уговаривая приходить еще. Никто за тобой не следил, смотрели на тебя, будто ты пришел к ним в гости, и они собираются предложить тебе кофе. В служебном кабинете у Бретона нам и впрямь предложили не кофе, но пива. По залу разносились известные роковые хиты. Все это было по-домашнему, неформально и как-то не походило на внушенный нам образ “капитализма” да и образ “магазина” тоже.
То же и с небоскребами. Небоскребы — это совсем не характерно для Америки. Америка — одноэтажна, как и сказал классик. Американцы, как и их предки, предпочитают жить в собственных домах с садиками. Садики полны цветов и американских флагов. Все очень красиво, ухожено, чисто и словно не настоящее: декорация из фильмов про красивую буржуазную жизнь. Особенно резанул городок Кармел под Капитолой, куда Бретон повез нас дня через два, когда мы достаточно исходили Санта-Круз вплоть до самых до окраин. 
В Кармеле на три тысячи жителей пятьдесят художественных галерей. Отнюдь не Гугенхейм, не Бобур — маленькие, иногда крошечные залы, едва ли не из одной комнаты и одного-двух человек персонала, железно выходящих к вам с разъяснениями. Галереи идут она за другой, иногда целая улица из одних галерей с обеих сторон! Сияющие магазины, дорогие машины, круто прикинутые люди. И везде цветы. Каждая галерея специализируется на своем художнике или своей теме. Одна на морских пейзажах, другая на классике, третья на Лерое Нимане, меня весьма занимавшем. Впрочем, здесь висели лишь авторские копии, “сериграфии”, “подлинники” для бедных. Они один в один воспроизводят картину, даже фактуру мазка, и стоят по четыреста долларов, как некоторые подлинники — например в сан-франциском ангаре, где теперь галерея современных художников, куда нас однажды отвез Бретон, таких же леваков и никому не нужных мазилок, как и мы в Москве.
Здесь популярен сейчас Питер Макс и некий абстракционист Эриксон. Популярны китайцы, сбежавшие от Мао и быстро освоившие стильные декоративные работы, вроде Шао, с национальным колоритом и сецессионистским духом.
Когда-то Кармел был лагерем неформальных художников, куда они приезжали со всех штатов писать и тусоваться. Теперь это наибуржуазнейшее место, и чтобы снять здесь мастерскую, надо уже быть мировой знаменитостью. По городу, от которого, как от сада роз, бьет благополучием, едой и духами, ходят ленивые богатые люди, заходят в галереи, наслаждаются искусством, перекусывают в ресторанах и едут дальше на своих больших американских автомобилях.
Но ничего кричаще “американского” здесь не было: лишь хорошая архитектура и цветы. Местные жители сами хотели увернуться от попсы. После побережья Big Sur и Кармела начинаешь понимать, как выглядит обещанный нам в предвечные времена санаторий для тех, у кого нервы были сильно поиспорчены от общения с родиной — и кому страшно хотелось покоя. А тут покой был какой-то стопроцентный, даже зашкаливало. Я пил его как таблетки от простуды.

Погода очень неровная. Утром пасмурно и холодно, днем — почти тропическая жара, вдохновляющая влезть в соленный, ледяной, бурлящий океан, вечером же все покрывает какая-то мгла и туман, и начинается дождь, который продолжается весь следующий день. 
Американцы довольно крепкий народ: не то от хорошей пищи (пиццы), не то оттого, что нервы у них покрепче, не то от унаследованной доброй крови предков-первопроходцев — вечером под пронзительным ветром они бегают по дорожкам в t-shot’ах и в домашних шлепанцах на босу ногу или просто босиком. Они живут в домах без отопления, редко пьют чай и кофе, а все больше прохладительные напитки, как будто и без того не холодно.
Дом Бретона похож на его магазин: стильные фотографии в красивых рамках на стенах, его собственные и Ман Рея, гравюры, индийские и индейские божки и перья, масонский фартук его дедушки и всякие хитрые эзотерические эмблемы. Куча сомнительных и стран¬ных предметов в неожиданных местах, даже в сортире. Иногда это казалось стихийным кичем, иногда инсталляцией. Сквозь весь объем дома из четырех квадродинамиков днем и ночью разносилась медитативная музыка, так что ты казался себе рыбкой в теплом и нежном аквариуме. За многочисленными окнами был хорошо различим сад с мелкими абсурдными скульптурками, словно человек что-то пародирует или театрализует все принадлежащее ему пространство, лишая его банальной естественности. 
Под подушкой Бретон держит маленький револьвер. Совершенно законно — отстреливаться в случае нападения на его драгоценную жизнь. Что ж, излишки собственности в уединенном месте — за все надо платить. На московских улицах я с удовольствием ходил бы с автоматом, но дома я чувствую себя совершенно спокойно. 
У Бретона неплохая библиотека, довольно разношерстная и специфическая. Знаменитые романы, книги по психологии и философии, оккультизму, про уродов и тайны Голливуда. Я нашел у него отличную книгу про египетскую символику, а в букинисте всего за десятку зацепил десятикилограммовый волюм про современное искусство. Эта нация, кажется, написала обо всем на свете, и пока мы упражнялись в идеологической схоластике, они про все узнали, все описали, даже наши obscene (неприличные) жесты и выражения. 
Но какая же это жалкая нация: в университетском словаре “рус¬ского мата” нескольким страницам выражений со словом “х...” (ну там “с прибором”, “на колесиках”, “в рот”, "в жопу" и просто “положу”) — соответствовал лишь беспомощный эквивалент fuck you!

На берегу солнце, пальмы, но не тепло. Старик идет в океан так упорно, словно собирается утопиться.
Мое погружение в Тихий океан больше напоминало причастие. Стабильно штормило, что радовало одних серфингистов, вода была холодная и грязная. И очень соленая — это я успел ощутить. Capitola village — замечательный курортный город в сорока минутах езды от Санта-Круза на автобусе. Но даже летом вода на любителя — это загадка. Даже в Москве мы купаемся летом почем зря. Но у нас не растут пальмы и агавы.
Америка — довольно изолированный остров. Как и в России, тут много своего, чего нет в Европе, откуда мы в основном и черпаем “заграничное”. Поэтому тут полно своих марок машин, техники, приспособлений, неизвестных и не существующих нигде больше, а так же свои меры длинны, веса, объема жидкости — и самое непостижимое: способ считать температуру за окном. Не понятно, за счет чего богатеет Америка: ведь вывозить отсюда товары — слишком дорого. Она и не особенно вывозит. Жира уже накоплено столько, что можно не суетиться.
Из "русского" влияния в Америке мы обнаружили только водку "Столичная" за десять долларов и некий "татарский соус" – "Тартар", вещь исключительно вкусную, на "родине" не встречающуюся. Несмотря на это, все знают, что у нас хорошие танки и ракеты, поэтому Россия в большом почете.
Все американцы постоянно что-нибудь жуют или пьют: перед домом, в машине, на велосипеде, на ходу или в ресторане. Чего здесь больше всего — это банков, автомагазинов, заправок и ресторанов. Еще американцы вечно занимаются спортом, видно для того, чтобы истребить съеденное-выпитое: бегают, катают на велосипедах и скейтах, грешат серфингом и бейсболом. Может быть, поэтому между ними мало действительно красивых людей. Красивые мужчины, как ни странно, встречаются чаще, чем красивые женщины. У американок много красивых лиц, но мало хороших фигур, тонких стройных ножек. Они слишком спортивны, мальчишески расхлябаны в походке. Щиколотки и икры — толстые и сильные, накаченные теннисом и велосипедом. Кожа не ахти, жесты нервны. В них совсем нет грации и тонкости. Они неряхи, одеваются черте как, из-под небрежно спущенной с плеча майки торчит бретелька лифчика. Понятно, почему их мужиков тянет на тонких нежных русских девчонок.
Бретон не отстает от здоровых советов, что в мое детство увековечил Высоцкий, и по утрам в своей комнате за занавеской делает какую-то “зарядку” по-йоговски, где мало движений, но много поз сидя, вздохов и кряков. После зарядки он выходит бодрый, в элегантном черном блейзере, ничего не ест — и уезжает в магазин, намереваясь поесть по дороге в любимом его "домашнем" ресторанчике “Seashell”.

Длинные волосы у мужчин — это, кажется, общекалифорнийская национальная черта. Труднее встретить безволосого, чем волосатого, особенно в Санта-Крузе. Причем волосы не связаны непосредственно с движением хиппи, хотя, несомненно, оно оказало огромное влияние на Калифорнию. Бывшие хиппи владеют магазинами, переносят пристрастия юности на названия и оформление своих предприятий. В Беркли, пригороде Сан-Франциско, на одной улице имеется книжный магазин “Сатори”, центр для копирования “Кришна”, гостиница “Отель Калифорния” и магазин книг и восточных сувениров “Катманду”. Внутри везде звучит рок-музыка, висят плакаты и фотографии Битлз, “Grateful Dead” энд со он. Тяжело быть простым человеком в Калифорнии двадцать лет спустя после революции на Хейт-Эшбери.
Жаль, что так поздно. Впрочем, тот дух еще не совсем отсюда испарился. Тут много пишут, сидя в кафе, с отсутствующим видом на лице. Как правило, для творчества выбирают шумные молодежные или какие-нибудь национальные рестораны, например итальянские или мексиканские. 
В один из первых дней Бретон познакомил нас с китайцем Майком. Он тоже, как и все, кончил университет, и живет в автобусе во дворе бретоного дома (впрочем, чаще он ночует в каких-то иных местах). Автобус напоминает тот, что был в свое время у Кена Кизи, в чем для Америки с ее особняками и частными дворцами нет ничего неожиданного. В нем есть даже кухня с плитой и холодильником и роскошное ложе с хорошей музыкальной системой. Все остальное за порогом. Но у Бретона Майк бывает лишь в экстренных случаях, главным образом поработать на компьютере — он хочет быть независимым и избегает стеснять. Прайвеси — закон Америки, хотя не такая уж и догма. Майк занимается компьютерами и как-то посадил меня посмотреть, как далеко шагнула техника. 
Дома я уже имел дело с этой напастью, с ящекоподобными советскими “Электрониками”, на которых работал лишь с текстовыми программами. Майк мне показал графическую роскошь своей машины. Я попробовал что-то изобразить мышью на экране, и, несмотря на все художественные навыки, с первого раза это далось мне туго.
Зато я с первого раза научился в китайском ресторане есть палочками, что я так же объясняю художественными навыками. А так же своим многолетним увлечением Китаем.
Майк, подменяя работающего Бретона, в очередной раз повез нас в Сан-Франциско, полагая, что в маленьком Крузе нам уже скучно. Собственно, больше всего во Фриско нас влекло в Хейт-Эшбери, с паломничеством куда мы отправились прежде всего.

В тот первый раз с Бретоном мы едва доехали до города. С полдороги Бретон остановился, поднял капот и удрученно поглядел внутрь. Он знал лишь то, что двигатель находится спереди. Путешествие грозило сорваться, потому что помощь на трассе вдали от всех городов нам с ближайшее время не светила. Чисто российская ситуация. Там тебе скорее помогут водители, чем несуществующий сервис. Тут вся надежда на сервис — но как его вызвать, и когда он еще приедет? Бретон был настроен на худшее. Я стал имитировать ремонтную активность, будто занимался починкой автомобилей всю жизнь. Надо начинать с простого: с внешнего осмотра. И заметил, что у карбюратора отсутствует гайка. 
— Слушай, Бретон, а ее всегда здесь не было?
Бретон не знал. 
— Кажется, была. Она, наверное, потерялась. 
— Может, у тебя есть запасная?
Бретон покрутил головой: у него вообще из инструментов были только балонный ключ, плоскогубцы и отвертка. Нас спасла Маша: она разглядела эту гайку на днище двигателя, мы вытащили ее оттуда, накрутили на место — и поехали дальше.
(В другой раз Бретон забыл залить воду в радиатор — и машина задымила на ходу, как подбитый самолет. Хорошо, что это было в городе — и неполадка уладилась быстро — той же самой водой. А ведь это люди, с детства приученные к автомобилю, как лягушки к болоту. В этом смысле наши дадут им сто очков вперед.)
А на Хейте все еще слышался голос революции. Традиция изо всех сил демонстрировала, что она жива. И, может быть, в каком-то смысле так и было. Нелепо покрашенные и раскрашенные яркими цветами магазины, всякие неформальные приколы по части рекламы. Здесь то и дело встречаешь аксакалов с седыми патлами и молодняк, вроде нас, преданную смену, являющихся не то на стрелку, не то, чтобы ощущать себя в месте, где именно ты “дома”, а все они — так себе. Это был гарлем волосатых, впрочем, уже немного декоративного вида.
Музыкальные магазины, фотоателье, магазины с хипповыми феньками и аксессуарами, эзотерикой и стихами Моррисона, полные постеров и фото, запечатлевшими святое время и его героев, кафе в дей-гло росписи, пацифики на каждом углу... Мы хотели понять: находимся ли мы в театре, или это все настоящее?
И все же, за всем радужным фасадом — это теперь простая городская улица, эксплуатирующая по мере сил старую идею. Подлинной энергии на ней не было, скорее, отдавало приличным музеем. Но мы и мумифицированной ей были рады.

Майк говорил на очень сложном английским, к тому же с пулеметной скоростью и непростым произношением, абсолютно не сообразуясь с нашими возможностями. Мчась с ним в его модной японской тачке под свист ветра, мы, уже насабачившиеся в сем языке, едва его понимали, но ему было плевать. Он говорил один и был этим вполне доволен. Возможно, он был о нас слишком высокого мнения. 
Во Фриско мы “на пять минут” зашли в гости к его приятелю, жившему в “викторианском” доме, из каких в основном и состоит этот город. Дом представлял собой атриум с маленьким общим садиком на несколько семей, не выходящим и не просматривающимся с улицы. Садик был ухожен и полон роз, квартирка же была довольно мала и захламлена, здесь были какие-то родственники, родители, с которыми он пребывал в непростых отношениях — от коих предпочел побыстрее сбежать. Как я понял, это не был процветающий человек, и в китайском ресторане, куда мы зашли, все говорил о делах и деньгах, тряся линялым хаером. До нас ему не было дела. Лишь разговор о музыке, которую мы слушаем там, его слегка заинтересовал. Потом они тщательно, даже с калькулятором, отсчитывали чаевые: это абсолютно непреложное правило. Сделать что-либо более неприличное, чем не оставить чаевых или высчитать их неправильно — трудно себе представить в Америке. Перед самым уходом нам всем дали по пирожку в виде ореха, в котором было спрятана бумажка с пожеланием или предсказанием. Что-то мне там предсказывалось, я не совсем понял, какая-то ерунда.
Большим соблазном для меня были магазины с подержанным винилом. Америка стремительно переходила на компакт-диски, и комиссионные ломились от старых пластинок, которые продавали здесь за доллар штука. Магазины размещались просто в домах — и тогда пласты считались на тысячи. Но иногда они размещались в бывших ангарах на краю города — и тогда их было уже без счета. Даже при наличии алфавитных и жанровых подсказок, здесь можно было провести дни. Даже мое меломанское безумие спасовало перед этим. В результате я купил лишь диск Кейта Джарретта “Arbo Zena”. Обложка его была слегка подпорчена царапиной в виде улетающего комического корабля. Я знаю, что в действительности никакого космического корабля на пластинке нет, но по духу он очень подходит ей, и теперь я могу воспринимать ее только так.
Скромность моих запросов объяснялась (помимо финансов) и тем, что вся эта музыка в совке давным давно имелась, ни одна стоящая вещь не прошла мимо нас, и никакие “занавесы” не могли этому помешать. С чужих бобин, с ужасным качеством, но мы это слушали и писали. Более того, я был уверен, что некоторых пластинок, которые я очень хорошо знал там, я здесь не найду. Хотя и найду многое из того, что вообще никогда не слышал. Но всего не переслушаешь.
Вообще, выяснилось, что нас нельзя ничем удивить. Если меня что и поразило в Америке, то это стиральная машина Бретона и его же агрегат для сушки белья. Я порадовался, сколько это экономит сил. Это было моим самым сильным впечатлением.

В Крузе так много молодых людей, что кажется, что живешь в студенческом городке. Они доброжелательны, улыбаются и говорят при встрече "хай" и “бай” даже незнакомым людям (вроде нас). Автомобили неизменно уступают дорогу пешеходу, железно останавливаются на знаке “stop”, так что отсутствие большого количества полиции и не зажигающиеся светофоры (надо нажимать на кнопку — мы это не сразу поняли) не внушает опасения. Пьют же на улице лишь спрятав бутылку в непрозрачный бумажный пакет — из страха тех же мифических полицейских или какого-нибудь доброхота, который настучит на тебя порядка ради.
Они very friendly, very open, very politely и очень естественны. Столько поколений они не знали рабства, что могут себе это позволить. Они легко знакомятся на улицах и в кафе, умудряются поговорить сидя за рулем или за столиком заведения с шофером остановившегося рядом автомобиля. Они рады оказать друг другу услугу и импульсивно благодарят за оказанную им. Они милы, шумны и щедры.
И непосредственны — иногда даже очень. Приличий нет никаких. Мы, русские, со своей щепетильностью и чопорностью, кажемся гнилыми аристократами. В ресторане можно даже возлечь, если тебе невмоготу и позволяет мебель. В “чисто американском” ресторане “Понтиак”, где все сделано под салон автомашины и гремит музыка 50-ых, Бретон удобно устроился, закинув ноги на “переднее сидение” — а официантка лишь поинтересовалась: удобно ли ему, не принести ли стул? Свободный американец не должен ничем себя стеснять. А мы испугались, что нас сейчас выгонят. Надеть же черный костюм может позволить себе только большой сноб... Но не дай Бог забыть о чаевых!
На улицах по сравнению с Москвой просто безлюдно. Впрочем, это верно лишь для маленьких городков. 


(продолж. следует)
 
Tags: Америка, Беллетристика, Книга путешествий
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Заинтересованность

    Так называемая «мораль», «понимание» добра и зла – это вторичный продукт религиозных (мифологических) концепций,…

  • ***

    Критик всегда одинок, Летом, зимой, в промежутке. Ищет повсюду исток Ужаса: в курице, в утке... Критик всегда виноват: Если девчонку…

  • Другой механизм

    Чтобы объяснить странное поведение человека в некоторых исторических ситуациях, например, культурных немцев в Третьем Рейхе, когда упомянутый…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 9 comments