Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Categories:

КНИГА ПУТЕШЕСТВИЙ - 3, 3 (последняя)

Я заметил, что говорю по-русски все с большим трудом. Язык стал терять гибкость и спонтанность. И это через две недели! Что же было бы, если бы я забурился сюда на год? Зато английский отскакивал от языка, как резиновый мячик. Один язык вытеснял другой прямо на глазах с пугающей скоростью...

В новую поездку во Фриско мы наконец попали "в центр". То есть в место, где стоят небоскребы. Небоскребы во Фриско стоят только в центре. В остальном он вполне мелок по масштабам. Улицы по большей частью расположены сеткой, крест-накрест, как на Васильевском острове, так что заблудиться не так уж легко. Вообще в Америке все сделано, чтобы все быстро понять, чтобы было просто, чтобы человек не напрягался. Иногда они перегибают палку.

Волосатый, но прилично одетый человек сидит на оживленной улице с ноутбуком и пишет что-то на нем. У его ног плакатик: собираю деньги на завершение диссертации.

После каменного мешка Фриско городская Галерея возвращает тебя на землю. Людей — несколько туристов, хороших известных полотен мало, но есть подлинный Уистлер. Бедноватая галерейка, на наш снобский взгляд. Зато недалеко лежащий парк “Золотые ворота” кажется очень вовремя и вообще оазисом. Он ухожен, подстрижен, располагает к лени и едва ли не к счастью. За ним над деревьями торчат в небе пилоны “Золотых Ворот”.

Были мы на том берегу и днем — ходили по местным галереям. Это была не совсем ознакомительная поездка: так вообще у американцев не принято, чтобы уж вовсе не сделать заодно какого-нибудь полезного дела. В прошлый раз Бретон покупал какой-то удивительный антикварный фотоаппарат, в этот — хотел пристроить кое-что из художественного товара, что обещала ему Москва, выдав на руки фото.

Бретон, с длинными волосами, анархистской привычкой курить марихуану и магазином “здоровых” продуктов, интересовался русским искусством и пытался продать его в Америке, одновременно подыскивая себе русскую невесту. Кроме здоровых продуктов — все это выходило у него плохо — и мы с Машей пытались объяснить ему, в чем его ошибка. Нам приходилось излагать на его языке тайны русской души, пускаться в сложные обобщения, которые и на родном-то не просто выразить, объяснять психологию русской женщины и прочие вещи, совершенно непонятные американцу, даже с философским дипломом.

Америка не только одноэтажна, но и мало индустриальна. Вообще не понятно, за счет чего она существует? За все наши вояжи вдоль океана, как в сторону Фриско, так и в сторону Лос-Анжелеса, мы видели лишь один завод, чистенький и не очень настоящий. Все же остальное время — обжитые или дикие пейзажи, зеленая травка, эвкалиптовые леса, частные домики, кемпинги, рестораны, белый песочек побережья, корявые прибрежные пинии... бухты и море...

По трассе в Лос-Анжелес на берегу стоит занятный объект: стометровый бетонный корабль, который велел построить себе один американский миллионер, вообразив, что он сможет плавать. Он совершенно подобен настоящему, только из камня. Забравшись по лесенке, мы ходили по нему, уже местами развалившемуся, как по индустриальной Помпее. Бретон лишь крутил у виска: памятник американского безумия.

Когда устаешь и долго едешь на машине — характерно размежевание тела и сознания. Сознание понимает, что ты в Америке, в Калифорнии, о которой ты грезил последние десять с лишним лет. Тело же видит только море и скалы вдоль дороги, и ему наплевать, как это все называется. Ему нет разницы: Калифорния ли это, Кавказ или Подмосковье. Оно хочет побыстрее попасть домой и заползти в постель. Без осознания телом и духом одновременно — нет истинного осознания. Тело должно быть так же легко и свободно, как дух, или, как оно, измучено и угнетенно. Думаю, последнее и было причиной столь страстного желания Америки, когда я сидел в России.

Очень чисто, нигде нету мух: ни в магазинах, ни в кафе, ни в домах. Единственные попавшиеся мне мухи были в панковском ресторане “Хамелеон”. Но там были сами панки, а это посильнее мух. Если в каждом американском заведении при входе висит плакат: “Спа­сибо, у нас не курят”, то здесь человека встречала приятная надпись: “Спасибо, здесь курят”. Их фирменный напиток назывался по-русски “чай”. Вот какого они о нас мнения! Что за бурду они называют этим словом описать невозможно. Это смесь всех жидких вещей, существующих на свете, слитых в один стакан грязно желтого цвета. Когда Маша отказалась его пить, бармен в полуметровым ирокезом на голове и в штанах с вырезанной задницей (и натурально без трусов) невозмутимо вылил ее стакан в общую бадью.

— Ой, — закричала Маша, — я уже пила из него!

— Не страшно, — ответил бармен. — Take it easy.

...А живых тараканов я видел лишь в выброшенном холодильнике в Пало Альто... Они жили в нем, как в собственном доме.

Жрачка и дринчалово есть повсюду, куда ни плюнь. Я полагаю, у каждого американца было приятное детство: премилые колясочки, любые желания удовлетворяются раньше, чем возникнут, спокойные родители, последователи Спока, все доступно без полусилия. Рожай себе детишек и не напрягайся.

“Метро” у них называется магазин и ресторан (в Сан-Франциско), выборы же, словно в романе Кафки, проходят в гараже, над которым не вывешено ни одного опознавательного знака, ни одного лозунга, ни одной призывной красной доски, ни одного флага, которые здесь вообще болтаются где не надо. Почти все здесь “русские” — по месту рождения их родителей, их бабушек или дедушек (иммигрировавших, может быть, под видом тогда еще одесских евреев), так что красивая веселая Лиза, выпив вина, начинает громко кидать наши матюки прямо на улице, вогнав меня в краску. Они били по голове, словно в оркестре барабаны не в такт, совершенно не производя того эффекта, который хоть в какой-то степени присущ им на родине. В остальном она стопроцентная американка, то есть человек, которого надо познавать и познавать, чтобы понять, что он такое. Он движется легко и с улыбкой, он хорошо сориентирован, он в себе и во всем уверен. Он знает все кнопки этого мира, и нажимает их поочередно и в такт, доставляя себе удовольствие. Ибо все, что для этого требуется, уже изобретено и находится где-то по соседству, в позе ожидания, готовое по первому зову... Так не живут. Есть в этом что-то марсианское. Во всяком случае, для нас.

Впрочем, для них тоже есть неурегулированные и даже, может быть, смешные для благополучных белых людей ситуации. Например, если видишь (еще издали) очень большой, очень дорогой автомобиль с самой громкой музыкой на всю улицу — можешь не сомневаться, что это едет негр. Не способный купить себе новый большой дом, он заявляет о себе доступным образом. И едет с самоуверенным расслабленным видом, презрительно бросая взгляды на прохожих, словно в этом автомобиле и заключен весь возможный человеку кайф.

Но хуже всех здесь живут мексиканцы. На окраинах некоторых городов на много километров тянутся их поселки, сколоченные из разномасштабных кусков фанеры, как домик Чипполино, словно из пропагандистского кино на нашем TV, напоминая худший советский дачный поселок, где хоть есть клочок земли и зелень. Многие из жителей этих градостроительных джунглей нелегалы, получают столько, сколько захочет хозяин, вопреки американскому законодательству (не меньше пяти долларов за час любой работы).

Зато хорош местный блошиный рынок, работающий по воскресеньям. Это этнически и ассортиментно крайне богато и разношерстно. За центы здесь можно купить интереснейшие вещи: индейскую одежду и украшения, музыкальные инструменты и подержанную бытовую технику, и вовсе что-то непонятное, зато занятное и дешевое. А рядом уже грохочут какие-то праздники с танцами и песнями, пивом и едой, что принято здесь по воскресеньям. Всегда есть какой-нибудь повод.

В городе Монтерей, где некогда прошел знаменитый рок-фе­сти­валь с Хендриксом, Роллингами и Джоплин, мы смотрели океанариум. Это огромное здание воды, в середине которого плавают большие синие акулы, а люди катаются мимо них на лифтах и ходят по лабиринтам с меньшими аквариумами в стенах, с разноцветной водяной тварью со всех атоллов земли. Все это подсвечено лампочками и страшно красиво, хоть я и не собирался впадать в детство.

Здесь же мы приобрели кассетник — расплатиться им в Москве за одолженные деньги. На обратном пути зашли в тайский ресторан с супом из самовара, который доваривался на наших глазах у нас на столе.

Тайский, китайский, итальянский, мексиканский, “типично американский” рестораны, любимый бретоновский “Seashell”, устроенный хозяевами в собственном доме и оттого, вероятно, напоминавший нам что-то родное и русское, бесчисленные пиццерии и прочее — вот, что пришлось пережить нам в Америке (от этого даже пучит живот). Это повсеместно, это очень хорошо, это можно даже на дом, но это дорого. Готовить самому раз в пять дешевле, но до этого никто здесь не додумался. Бретон ни разу в жизни не чистил картошку (в магазинах она уже чищенная, но и это на редких любителей). В холодильнике его живет лишь бутылка вина, да и то после того, как мы ее туда поставили (чтобы вино окончательно не скисло), оставшейся от прошлогодней вечеринки. Здесь отлично развлекаться, в магазинах завал масленных красок всех цветов, натянутые холсты, треноги и всяческие приспособления для комфорта художника. Но работать я могу только в Москве.

Что такое американская вечеринка мы узнали в скором времени незадолго до отъезда. Бретон устроил вечеринку в честь нас, пригласил к себе друзей, человек десять. Они пришли с полуфабрикатами: курицей, готовыми салатами, тортами. Посовали все это в микроволновку, открыли вино и стали болтать. Некоторые гости были плохо знакомы друг с другом, их наспех перезнакомили, то есть всех нас наспех перезнакомили, и началась путаница. Среди гостей Бретона был украинец Майк из Канады. Он очень хорошо говорил по-русски, и они с Машей завели интересную беседу на террасе перед домом. К ним подошла бретоновская приятельница Суэлен, послушала, спросила что-то по-английски, и Майк стал ей отвечать по-английски.

— Как вы хорошо говорите по-английски! — восхитилась она.

— Ну да, в некоторой степени это мой родной язык.

— Как же так? — удивилась Суэлен. Она приняла его за того самого русского, на которого ее пригласили.

Меня же за русского никто не принимал, думали, что очередной бретоновский старый друг. Бросали что-то полупонятное, как своему, и отходили.

Суэлен в ответ пригласила нас к себе. Она живет со своим френдом Говардом и подружкой в маленьком доме. Подружка делает украшения из серебра, бирюзы и пластика. Они считают себя бедными. У Говорда даже машина старая, доставшийся от отца необозримых размеров “додж”. Мы немного покатались на нем. В нем можно сидеть втроем впереди, вытянув ноги. Это и есть типично американская машина, под стать большой и богатой стране. Им лень было куда-то идти, и они заказали пиццу по телефону. Через пятнадцать минут в дверь позвонил мексиканский мальчик со здоровенной коробкой.

За день до нашего отъезда нас пригласили на грандиозную вечеринку в одном из ресторанов Санта-Круза. Наша новая знакомая Суэлен со своей группой пела кантри. Пела отлично по нашим меркам, хоть пластинку пиши. Нам подали традиционную в этом заведении маргариту: коктейль из текилы с лимоном в бокале с намазанным солью краем, так что надо было или предварительно слизать соль, или влить в себя одним глотком, — а потом выволокли танцевать. Американцы здорово наквасились и разошлись. Здесь собрались все друзья: Говард и Лиза, китаец-Майк и его тезка из Канады... Они не понимают, что можно быть стесненным, куда-то спешить, от кого-то зависеть. Они делают то, что хотят, и не боятся быть наказанными за это: мы свободные люди в свободной стране — написано у них на незамутненном лбу. Поэтому совершенно незнакомые люди бесцеремонно выволакивают по очереди Машу из-за стола и заставляют танцевать рок-н-ролл, который она танцевать не умеет.

О, они прекрасно танцуют всё, рок-н-роллы и танго, и даже новомодную ламбаду, — чувствуется большая практика. Причем за бортом этой оттяжной жизни — все они приличные люди в строгих костюмах, аккуратно являющиеся на службу и честно выполняющие свои незамысловатые обязанности (ибо заставить американца переработать никто не может). Но сегодня, хватанув strong drinks, они вошли в раж, садятся в машины и зазывают нас с собой — в дом какого-то миллионера, так же нам наспех представленного: купаться ночью в его бассейне и продолжать пить. Миллионер и сам тут как тут, лично делает нам предложение: люди из России — о, это так странно! В чем там купаться — не понятно, видно ни в чем. Кажется, это уже перебор. И ни к чему нам еще одна вечеринка у неизвестных людей.

За эти дни Суэлен очень к нам привязалась, она даже вызвалась отвезти нас утром в Сан-Франциско в аэропорт. По дороге мы пыхнули травы — и помчались вперед в необъятном “додже” на хорошей скоростью, чтобы уже ничего не бояться.

До самолета еще оставалось время, и она сделала для нас специальный авторский тур по Фриско: мы толпой заходили в самые жалкие дыры и в самые роскошные банки, и Суэлен начинала петь:

— В этих холлах хорошая акустика, — объяснила она.

Никто не выразил удивления, лишь два молодых человека в белых рубашках похвалили ее голос.

Она завела нас на сто пятый этаж самого высокого сан-франциского небоскреба, где, как в Останкинской башне, имелся ресторан, впрочем, не вращающийся. Но мы ничего не ели, просто нагло мотались меж столиками и глядели во все стороны на город. Прямо перед нами сверкал на солнце знаменитый сан-франциский небоскреб — вытянутая к небу пирамидальная игла, математически правильный кристалл, четырехгранный штык, направленный в солнце. (Он, кстати, так и назывался: Transamerica Pyramid.)

От всех этих тусовок, травы, легких разговоров на бегу, мы совсем забыли о времени.

— Все o’key, — говорила Суэлен, — успеем.

Наконец выяснилось, что мы и вправду сильно опаздываем в аэропорт.

— Нормально, — сказала она и показала класс виртуозной езды по переполненным городским улицам. Мгновениями я всерьез думал, что Америка станет местом моего успокоения. Почему мы доехали до аэропорта — Бог весть. Шансов у нас было мало. Так что взлетали мы с легким сердцем.

Перед вылетом Суэлен вручила нам пузырек с пятью дозами LSD. Думаю, это было одно из первых LSD, появившееся в совке. Заплачено за это нами было десять баксов, и изготовлено на местной подпольной фабрике.

Тут-то в самолете, глядя последний раз на эту землю, я понял, что чувствовал себя в Америке как дома, и в расставании с ней было что-то противоестественное, словно изгнание...

Температура за бортом, - 50, как зачем-то сообщила стюардесса по радио, — чувствовалась. Увидел русских людей, русский самолет и понял, что мы отстали на 140 лет.

Впрочем, Мексика — это совсем другая Америка.

У нас и теперь было много времени до самолета. Прежде всего выяснилось, что за то время, как мы отсутствовали, вырос таможенный сбор в аэропорту. Теперь он составлял 20 гринов. Мы же оставили себе лишь по десять, да еще какую-то мелочь.

Мы разыскали представителя Аэрофлота и пожаловались ему. Это был холеный молодой человек в пиджаке и при галстуке в самую жару, верно из пробившихся комсомольцев новой формации. Но к нам он отнесся с энтузиазмом. Прежде всего он уверил нас, что мы вообще не должны ничего платить: таможенный сборы собираются лишь с людей, пребывающих в аэропорту более 24 часов. Потом он пошел с нами в начальству аэропорта и долго и смело ругался с ними на хорошем испанском. Мы ощутили себя гражданами: родина не дала нас в обиду. И на борт мы сели совершенно бесплатно.

Но до того мы сделали еще один крюк по городу (раз у нас образовалось лишних двадцать долларов). Как не усердствовали местные таксисты, мы равнодушно миновали их плотные заслоны и смело пошли вглубь мексиканской столицы.

Солнце бессмысленно светило сквозь дымку, как и три недели назад, вокруг лежали лачуги простых мексиканцев, прямоугольные и плосковерхие, много камня, минимум зелени.

Мы шли пешком условно в центр... Да, Мексика, это другая Америка. Несмотря на пожертвования советских людей, она то ли не пришла еще в себя после землетрясения, то ли перманентно больна бедностью, грязью и ленью, как и Россия. И все же ее самолеты и их стюардессы, ее редкие небоскребы, ее магазины — это настоящий добротный Запад, до которого нам, стране куда более богатой, — словно готтентотам до машины Кулибина. Сами мексиканцы неприятны и вороваты, но если их одеть и дать им манеры...

Индейских пирамид мы не видели, город ничем не поразил. Долго шли по какой-то аллее меж двух потоков движения в сторону некоего национального монумента, приняв его издали за памятник. Прошли под ним — и пошли по обычным улицам назад. Неопрятная уличная торговля... Шмотки, коробки из под магнитофонов и они сами, все это вроде есть — но как-то карикатурно, словно контрабандно, словно украдено и распродается здесь по дешевке и сомнительного качества. Я побоялся бы купить здесь даже банан, опасаясь подделки.

Мы основательно устали. Я поднял руку и спросил немедленно остановившегося таксиста на стареньком “жуке”, за сколько он довезет нас до аэропорта? Помятуя о семи долларах за две улицы, я боялся, что он заломит немыслимую сумму — добросить с одного конца Мехико на другой.

— Пять долларов, — сказал он.

В машине отсутствовало переднее сидение, что облегчало вползание в нее, хотя и сокращало число возможных пассажиров. Зато было куда сунуть вещи. Как мы обратили внимание — так было устроено и во всех остальных мексиканских “жуках”.

У здания аэропорта я заплатил шоферу ровно пять гринов, ни цента больше, как не пытался он перевести песо в изрядное количество долларов по счетчику, параллельно что-то ноя на плохом английском. “Не понимаю”, — холодно ответил ему я и вылез.

В Гаване нас встретил тропический ливень. Такого странного дождя я еще никогда не видел. Он хоть и мочил, но совершенно не освежал, словно я попал под горячий душ одетый.

В здании терминала мы сидели в комнате для иностранных пассажиров, ожидая вылета. Сидели с немцами, итальянцами и прочими “настоящими” иностранцами. Они вели себя свободно и шумно: ели, слонялись, приценивались к сувенирам. Беспрерывно не понятно над чем смеялись. После их отлета в наступившей тишине кубинские девушки-уборщицы быстро собрали недоеденные ими чипсы и крекеры — и жадно пожрали все это, спрятавшись под лестницей. По рукам пошли брошенные журналы. Русские, хоть ничего и не покупали и потому сидели голодные, но как-то вдруг посерьезнели и старались не слишком смотреть по сторонам. Стало как-то грустно. Почему-то вспомнилось, куда мы летим.

На полпути между Гаваной и Шенноном в ночном небе мы видели Армагеддон. Полчаса ослепительно сверкали молнии в толстой массе обступивших нас туч. Самолет бросало из стороны в сторону, словно корабль в бурю. Но такое удовольствие для глаз, что даже в кино не увидишь. Как-то даже забываешь, что страшно.

Русские люди в самолете невыносимы: убогие, с провинциальным выговором клуши и их ожиревшие от мяса и картошки мужья — в галстуках и с японскими магнитофонами. Японский магнитофон стал неизменным атрибутом нашего туриста. По нему можно узнать соотечественника скорее, чем по красному паспорту. При виде таких в Калифорнии я переходил на другую сторону улицы. Слава Богу, нас за них не принимали ни в Калифорнии, ни здесь: даже ушлые бортпроводницы обращались к нам исключительно по-ан­глийски, не распознавая своих, и вытаращивали глаза, когда мы отвечали им на хорошем русском.

Пока новое воспринимается только как реальность — оно не производит впечатления, проходя через консервативный психологический фильтр, через усталость ног и переутомление трубочек и колбочек. Так ни Сан-Франциско, ни Санта-Круз, ни океан, ни Америка в целом — не постигались мной за самих себя, не откладывались в моем опыте долгожданным счастьем встречи и познания, какими им следовало быть. И только в день прощания я увидел наконец Америку, я, кажется, стал постигать, что факт существования новой страны — выше моего настроения, и должен восприниматься мною кротко, целиком и с радостью, как жизнь, в которой тебе суждена лишь роль поверхностного случайного ценителя. Наверное, истинная любовь к Христу так же запоздало началась именно с Распятия.

Америка, усугубленная тяжестью одиннадцатичасового перелета — все еще как трип, из которого я до конца не вышел (и не хочу!). Мысли и привычки еще на американский манер. Язык снов тарабарский.

Родина встретила распотрошенным багажом (это дело рук, скорее, кубинцев, вытащивших серебряные украшения, столь старательно собиравшиеся Машей для подарков друзьям).

— Если вас обокрали, — заявил нам сотрудник аэропорта, — мы взвесим ваши вещи на весах, и если вес будет меньше, составим акт, пошлем запрос на Кубу... (ну, наговорил!)

Вещи отнесли на огромные напольные весы, на которых впору вешать картошку, а не устанавливать недостающие граммы пропавших серебряных сережек. Как мы и ожидали, весы показали не меньше веса, а больше, чем значилось на бирке.

Нервная сутолока у паспортных кабинок, грызня перед дверьми аэропорта, идиотский смех и мат панкующих рокеров — все это теперь казалось малозначительным.

Господи, как я буду здесь жить?! (Лишь LSD в кармане обещает скрасить ломки возвращения.)

Нас встретил отец. С каждым километром я наращивал возвращение и нерадостно отвечал на вопросы. На главный вопрос я не мог ответить: как я буду жить дальше? — и понуро смотрел вокруг. Я вернулся на родину, где все осталось по-прежнему: ни работы, ни денег, никаких планов на будущее. Бретоновский коммерческий успех внушал надежду и был даже соблазнителен, но глядя реально, все это казалось неправдоподобным...

Теперь я ясно видел, что соединение усилий свободно собравшихся людей — это отнюдь не социализм, как нас пытались уверить, никогда не бывших свободными, никогда свободно не собиравшихся.

Кажется, мы зашли так далеко, что даже при свободном рынке нам вряд ли удастся создать такую прорву кирпича, зерна, радиотехники, чтобы, наконец, это перестало быть в дефиците. Даже в Америке, в которой не увидишь завода, где всюду лишь пряничные коттеджи и цветы, и богатство падает, кажется, с неба, трудно было бы сделать это. Тем более нам, у которых произведенное уходит в песок, как вода, несмотря на то, что везде пыль и пот усталости, торчат трубы заводов, бегут толпы рабочих…

Америка еще не стала воспоминанием. Она снится мне по ночам, она является мне как Немезида при виде очередной помойки, при созерцании каждой очереди...

“Прощай” — это верное слово

Всему, что случилось со мной...

И так не хватает другого —

В ночном самолете домой.

Я жить не прошу — прикоснуться!

И мне не поставят в вину,

Что так захотел я вернуться —

По памяти, звездам — в страну

Иную иной, никакую —

Роднее, чем с детства взащелк:

Так птицы о юге тоскуют,

Куда не летали еще...

Природа моей меланхолии заключалась во внезапной потери иммунитета к раздражителям, которые еще недавно замечались, но пропускались мимо глаз. Теперь, напротив, все, и на улице, и дома, фиксировалось с необычайной четкостью и вызывало дикую тоску.

Любой камень не на своем природном месте, мужчина, справляющий нужду у стены, гудки машины, которыми вызывали кого-то из дома и тысячи других вещей — свидетельствовали, что мир устроен не так...

И все же иногда что-то “русское” носится в воздухе: глубоко любимое, дико родное. Может быть, это не имеет прямого отношения к России, но все пристрастия памяти и обоняния радуются, сталкиваясь вдруг с этим.

Там, за бугром, лучше всё. Лучше дороги и дома, лучше сервис, лучше даже воздух. Там сразу становится легче дышать. Но стоит только заговорить с человеком — как сразу понимаешь, какие мы разные. Мы целый век прожили врозь, в разных вселенных, это наши сто лет одиночества. Но не только это. Мы вообще разные...

Как можно объяснить любовь к родине? Не инстинкт ли это самосохранения? Противоестественное чувство, ни к чему реальному не имеющее привязок, словно поэзия? Иначе — как объяснить любовь к этой стране — когда, выйдя из магазина, где тебе не удалось купить сахар, ты идешь — за километр — в другой, без уверенности в успехе, по жаре, среди машин, — и вдруг откуда-то лезет, выползает нежность — и умиление этой баснословной страной?!

Любовь к родине — это биологическая защита организма. Потому что, когда продавец кричит покупателю: “Что вы выбираете персики, выбирать нельзя!” — и на ответ покупателя: “Щас!” — отвечает: “Через час!” — любить родину нельзя. Стыдно. Только несколько друзей и несколько красивых морд. Моя родина — это то, без чего хочется жить, без чего очень трудно жить. Потому что неказистостью своей, злом своим она только воспитывает, укрепляет в нас защитные способности любви и преданности. И мы живем и страдаем, самоотравленные умонепостигаемой любовью к ней. 

1990-00


Продолжение следует

Tags: Америка, Беллетристика, Книга путешествий
Subscribe

  • О правилах игры

    Думайте, что хотите, но сердце мое все равно с теми, кто выходит на улицу. Пепел Клааса стучит... Я слишком долго жил в тоталитарной стране, чтобы…

  • Россия как опыт инициации

    Стоит собраться нескольким русским людям – в вагоне поезда или за общим столом – они начинают все ругать. Это такой аттракцион. В свое…

  • Осуществление пророчеств

    Много веков подряд цивилизация развивалась под знаком усиления, типа, гуманизма и свободы. Собственно, это был главный тренд и смысл цивилизации,…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 12 comments

  • О правилах игры

    Думайте, что хотите, но сердце мое все равно с теми, кто выходит на улицу. Пепел Клааса стучит... Я слишком долго жил в тоталитарной стране, чтобы…

  • Россия как опыт инициации

    Стоит собраться нескольким русским людям – в вагоне поезда или за общим столом – они начинают все ругать. Это такой аттракцион. В свое…

  • Осуществление пророчеств

    Много веков подряд цивилизация развивалась под знаком усиления, типа, гуманизма и свободы. Собственно, это был главный тренд и смысл цивилизации,…