Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

КНИГА ПУТЕШЕСТВИЙ - 4, 1



СЕЗАНН НА КАВКАЗЕ
(1992)
...Я пишу не повесть, а путевые записки.
Лермонтов

Впечатления вызревают медленно. Поезд 1-40 ночи (Москва-Адлер) полон. В купе абхаз из Сухуми и какой-то крестьянин-мегрел. Ругают Гамсахурдию, войну, грабежи. Какие-то подонки с оружием приходят ночью в сельский дом, ставят семью к стенке и требуют денег. Под дулом автомата останавливают в лесу машины, выкидывают хозяев и уезжают. Этим занимаются даже дети. Жизнь человека в Грузии больше ничего не стоит. Жалеют о прежних временах. Это самое простое.
Эту поездку придумал Семен. Два лета он выезжал сюда в горы на этюды. И теперь — не утерпев — решил ехать в марте.
— Поехали, — предложил он. — Там уже тепло. Снег растаял. Красотища невероятная!
Сколько ни едем — за окном поезда все снег да снег. Никаких признаков обещанного мне Семеном юга.
Шесть утра: подъезжаем к Курганинску (следующая станция после Армавира). В тамбуре красивая женщина: прямой тонкий нос, холеные брови серпиком... Но щеки уже дряблые. Одета просто: пальто с меховым воротником, длинный “оренбургский” платок. Белая вязаная шапочка. Муж типичный кубанский казак: картофельное лицо, меховая шапка “из кошки”, на плечах подлинная болониевая куртка.
На автовокзале ждем автобуса до Лабинска. Новая красавица: бледное нежное лицо, черные брови, прямой нос. Большой красивый платок, завязанный вокруг головы “по-московски”, модное светло-серебристое пальто, красные сапожки. В Москве бы она не просияла, но тут бросается в глаза.
Плоской равниной едем в Лабинск. Голые тополя на нервном весеннем ветру, дома с почерневшим на крыше снегом.
Дома тут двух разновидностей: “украинские” — с четырехскатной крышей, в плане приближающиеся к квадрату, и “русские” — двускатные, в плане — вытянутый прямоугольник.
На заднем сидении веселятся местные парубки. Грубый говор, памятный по кубанскому деревенскому лету аж двадцать лет назад (мой отец из этих мест). Матерщина и анекдоты, известные мне с того же времени, то есть со средней школы (младших классов). Едут в Лабинск изучать культиватор. Не превышает ли это их мыслительных способностей?
От Лабинска на новом автобусе два с половиной часа езды до Псебая. Все тот же снег, ослепительное солнце. Собственно, нам не в Псебай, а дальше — в Перевалку. Отсюда начинаются горы.

“Сёдзи” — раздвижная внутренняя перегородка в японском доме (Кавабата, “Тысячекрылый журавль”).

На телефонном пункте в Псебае (“Большая вода” на тюркском): вместо стульев — деревянные чурки с прибитыми наверху сидениями. Семен хотел позвонить в Москву, но связи нет.
На улице давно привычная очередь за хлебом. Большевиков уже почти год как нет, но продуктов и прочих благ цивилизации от этого не стало больше. В магазине “Культтовары” — шариковая ручка за рубль двадцать и мотоцикл “ИЖ-Юпитер” за девятнадцать тысяч пятьсот. В другом аналогичном — пионерские звездочки, красная пластмассовая сабля и зеленая пластмассовая буденовка с красной звездой. Более ничего нет!
Перед горсоветом (а все провинциальные горсоветы и органы власти в провинции со времен царей и Сталина у нас выполнены в греческом духе, с портиком и фронтоном) — указует на близкие горы гипсовый Ленин в белой масляной краске и с черными крашенными ботинками, словно ангел в галошах. На фанере, которой заколочено выбитое стекло книжного магазина, чей-то корявой рукой: “Бей депутат кооператор продавцов коммунальной собственности врагов нищих людей и душу (?)” — печатными буквами с вышеприведенной грамматикой и без запятых. Народ читает и ухмыляется. Зато в самом книжном лежат никому не нужные Ходасевич, Уильям Джеймс, Иннокентий Анненский и книжечка для гадания по гексаграммам “И-Цзин”, выпущенная в городе Армавире. С ума сойти! Купил на всякий случай. Хулы не будет.
Местный архитектурный стиль: белые мазанки с двускатной крышей и обязательными голубыми ставнями и наличниками. По выражению настройщика Сергея, первого переселенца из Москвы, мазанка — просто корзина, обмазанная глиной. “Плетут” ее, по-видимому, из местной разновидности орешника или вяза, которого здесь великое множество (ему практически не нужно почвы).
У местных детей круглые лица, заостренные книзу, короткие вздернутые носы, редкие брови и прозрачные бесцветно-голубые глаза. Типично-провинциальные русские дети.
В ложбине между гор солнце выжгло голубое небо до белесости. Но снега тут, как в Москве – лишь бегут ручьи по раскисшей горной дороге, напоминая запоздалое извинение.

“Контрасты и соотношение тонов — вот весь секрет рисунка и моделировки”, — Поль Сезанн.

В Перевалке, старом казацком селе, словно из рассказов Толстого, мы зашли к экс-художнику Валере из Москвы. Однорукий здоровяк с лицом Эрнста Неизвестного. Он стоял во дворе в легкой меховой жилетке и колол дрова: ставил палено на пенек, короткий замах, хрясь — и пополам. Отсутствие руки ему ничуть не мешало. Он был владелец двух домов, почти круглый год жил в Перевалке, где, со слов Семена, по-черному пил. Мы выставляем ему две бутылки московской водки, он предлагает остановиться у него: можно в доме, можно в летней кухне. Мы выбираем кухню.
— В подполе есть картошка, а дрова за забором, берите, сколько надо.
О деньгах он и слышать не хочет. Это серьезный неразговорчивый человек, по виду, с большим чувством собственного достоинства. Его соседка — московская художница Клара Голицына. Купила дом два года назад. Сейчас ее нет. Другой сосед — не просыхающий тракторист и коневод Николай — “казачий полковник” и отдельно — “князь Никитинский” (Никитино — третий поселок в горы, уже без электричества). С ним мы пьем вечером в натопленном доме Валеры: сначала нашу человеческую водку, потом местный самогон коричневого цвета, по вкусу — чистая тормозная жидкость. Николай, как принято у нас на родине, жалуется: на то, на это, на свой ревматизм наконец. Очень много краж, — рассказывают хозяева. Двенадцать ограбленных домов в Перевалке. Тащат птицу, кошек, собак (здесь последние в страшной цене). Некая соседка Селедка уперла на себе телевизор “Рекорд”.
— Полезла с ним через горы по снегу, ну, там мы ее и поймали по следам! — смеется Николай.
У него два коня: Орлик и Малышка, на которых он пашет и охотится (с австрийским ружьем “Зауэр”, за которым не поленился сходил — показать нам, по виду — действительно первоклассным (я же, ясный пень, спец в оружии). Николай заказывает мне свой портрет в папахе — за тысячу рублей, и обещает посадить моего друга Семена на страшного Орлика (норовистый кабардинец):
— Орлик добрый конь: покусает, но не покалечит, — успокаивает Николай.
Я вспоминаю, как в Калифорнии пару лет назад меня укусил конь, которого я всего лишь хотел погладить по красивой морде. Чуть руку, гад, не оторвал!
Пока еще есть время, Николай учит нас секретам казацкой езды:
— ...Тогда надо сразу в шенкеля, в шенкеля! — кричит он.
И все толдычет про лошадей и войну (не понял — с кем?). Целый год, перегораживая дорогу через перевал, тут стоял БТР. Он уже купил “калашников” за десять штук. (О будущей войне в мы, в Москве, в своей дикой наивности тогда, блин, ни рылом, а тут всем уже было видно как на ладони.)
В конце пьянки князь Никитинский с криком пал. Икает и кричит. Валера лечит его пассами.

Утром мы тем не менее вышли на этюды. Идем по деревне. На пять домов вперед по улице начинают лаять собаки.
По дороге в горы странное объявление: “Осторожно! Вывозка леса в хлыстах”. Не знаю, увидеть не довелось.
Минут через сорок по вязкой полурастаявшей дороге добираемся до Бурного, следующего в горы села. Зашли к пасечнику Володе, знакомому Семена. Он усаживает нас пить чай. Рядом с чайником на столе аккумулятор, от которого он слушает транзистор. Рассказывает о пчелах, как торгует медом, сколько с этого имеет (по всему видно — немного). Он уверяет нас, что прополис со спиртом — лечит рак. Пчелиным ядом (живыми пчелами) — лечил себе и соседям радикулит.
Зашли к уже упомянутому настройщику Сереже. Он обхаживал этот край несколько лет, а в прошлом году купил здесь дом и провел в нем зиму. Забавный, немного странный тип. Он беспрерывно говорит, рассказывает, смеется. Ходить с ним по деревне невозможно: со всеми местными он здоровается, подолгу и обстоятельно расспрашивает их о жизни, что-то им со знанием дела советует: что как сажать, что как строить. Застать его очень сложно: он все время где-то шляется, ходит по всем окрестным деревням в гости, что-то кому-то помогает чинить. У самого совершенно запущенный участок, поваленный забор, сгнивший сарай, от которого он отрезает доски для топки.
— Все времени нет, — отвечает он, глядя на окружающий разор. — Вот осенью виноград обрезал. Садом тоже надо заниматься.
Видно, что не будет.
— Вот, перебрал печь, — хвастается он, пуская нас в дом.
Дом сырой, холодный, темный, с глинобитным полом и обвалившимися углами, из которых торчит, словно ребра, плетенье стены. Собственно — это одно помещение: маленькая комната, отделенная печью от кухни. Ни дверей, ни кроватей в комнате нет. Что-то вроде мебели стоит только на кухне.
Сейчас у него живет Миша, коммерсант из Москвы, бывший актер, приятель Семена. Он торгует деревом, одеждой и вообще всем, что подвернется под руку. Приехал сюда немного отдохнуть.
За окном уже припекает солнце, воздух насыщен и быстр. Хочется куда-то скорее идти, по дороге или без, ощущая могучий гипноз природы.
— Ну как тебе здесь? — спрашивает Семен.
— Ништяк. А что, построить здесь дом, завести рыбалку, — смеется Миша.
— Можно отель открыть для иностранцев, — мечтает Семен. — Будут кататься с гор и удить форель…
— Можно. А можно лесом торговать. Я смотрю, тут лес возят.
Сергей греет спиралью чай в банке. Наливает нам в обломанные чашки и стаканы. Кроме них в его хозяйство входят какие-то баночки, старая грязная посуда, собранная по соседям или с помойки, одинокая лампочка под потолком. Скорее это похоже на стационарную палатку, чем на дом.
— Как тут зимой было, нормально? — с интересом спрашивает Сережу Семен. Он тоже весь в соблазнах приобрести здесь дом.
— Нормально.
— Да, тут нормально, только по вечерам мрачно, собаки воют, — говорит Миша. — Но нам не страшно.
Он выкладывает на стол блестящий черный револьвер с коротким дулом.
— Боевой? — спрашивает Семен.
— Газовый. Но с пятнадцати метров челюсть сворачивает... — хвастается Миша. И повествует про свой бизнес: — …Вот пришлось вооружиться, ха-ха-ха!.. — заканчивает он. — Зашел я как-то в баню. Протягиваю его банщику: “Отец, подержи, пока я попарюсь”. Он вылупил глаза — едва кондратий не хватил. Перепужался до смерти!..
Мы подобострастно смеемся.
Живет здесь в деревне еще одна московская пара: человек Женя и жена Таня с тремя детьми. Они продали квартиру в Москве, купили дом в Бурном. Обзавелись курами, козой. По виду Женя ничем не отличается от местных: сапоги, телогрейка. Он быстро месит грязь по дороге, устраивая какие-то свои дела. Напоминает полоумного сектанта. Поздоровался без улыбки, пожал руку. Без особого интереса побеседовал с нами одну минуту и пошел дальше. Странных людей тут пруд пруди…
По дороге в горы, из Бурного в Никитино, — полно странных, теперь уже, камней, в мокром виде имеющих откровенно малахитово-зеленый цвет. Если бы не грязь — дорога казалась бы изумрудной.
Река же, Малая Лоба, несущаяся с гор и шумящая под Бурным, и есть изумрудная — кристально-чистая с неправдоподобным оттенком: почти зеленая ФЦ. Про форель, что в ней водится, я уже знал.
Я редко рисовал пейзажи и даже плохо представляю, как это делается. Сперва полная лажа, несмотря все альбомы китайцев, столь долго и тщательно мной изучавшиеся. "Высокие дали", "широкие дали", "Ветер и поток"… Как все это не просто, когда стоишь в горах в раскисшем снегу под ветром с папкой бумаги и карандашом — и пытаешься заставить горы и деревья играть на твоем листе… Обнадеживает лишь то, что тут так красиво.

“Лувр — это книга, по которой мы учимся читать”, — Поль Сезанн. (Я прочел ее три года назад, в ускоренной манере.)

Ночь приходит колющим морозцем, острым запахом печного дыма, беззвучностью и безлюдностью. Душу охватывает трепет от дикости и черноты пространства. Несильный холод пробирает до костей от перспективы остаться тут на ночь. Слепой ветер лижет щеку без всякой любви, забыв всю поэзию, до которой был так охоч днем.
И нам тоже не до нее. У нас много дел: вытащить из обледеневшей поленницы дрова, поколоть их, растопить печь — здоровую штуковину для готовки (скотине) (которой давно нет), куда можно кидать целые деревья, достать из подпола и приготовить мерзлую картошку. Для согревания у нас чай и местный портвейн.
Кухня быстро нагревается и быстро остывает. После протопки в двенадцать ночи — к шести утра температура ноль. Спим во всей одежде, к утру — с одеялом на лице. У меня панцирная сетка с покрытым мхом матрацем, который хозяин укрыл сверху половиком. В матраце со сбитой в комки ватой, неровно распределенной по его длине, я делаю ложбинку, прогреваю ее и сплю, много раз за ночь просыпаясь и поправляя то куртку на ногах, то шапку на голове. У Семена — рваная раскладушка. 

 
(продолж. следует)
Tags: Беллетристика, Кавказ, Книга путешествий, картинки
Subscribe

  • Награда

    Мир держится за счет подвигов маленьких героев, чьи жертвы не будут замечены, кто не получит никакой награды. Поэтому эти подвиги самые важные.

  • ***

    Ты можешь играться в игрушки свои, Завязывать петли на пяльцах. Я сон расскажу про далекие дни, Я все растолкую на пальцах. Я…

  • ***

    Каждое существо так легко сделать счастливым: его надо лишь кормить и гладить.

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments