Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

КНИГА ПУТЕШЕСТВИЙ - 4, 2 (последняя)



 Встаем с восходом в шесть и начинаем топить. Вода в рукомойнике замерзла. За водой я хожу на колодец, пробиваю замершую за ночь полынью лопатой, здесь для этого поставленной. Часа через два с половиной, приготовив на печи завтрак-обед и умяв его, выходим на этюды.
На третий день отмахал километров пятнадцать-шестнадцать в чугунных туристских ботинках. Дорога здесь известная — кривая, вязкая, колдобистая: глина, щебенка, снег. И целиком умещается под грузовик — без остатку. Езда (стопом, по традиции) — наказание: не знаю — лучше ли это, чем идти пешком? Но пешком от Перевалки до заповедника, последней точки пути, — это километров 20, да еще в гору, да по грязи...
На четвертый день вышел в восемь утра, оставив Семена делать какие-то свои дела, и сделал шесть этюдов. Я как Сезанн — “живописец по сердечному влечению”.
“Преимущество” живописи над литературой в том, что литература повествует о действии, живопись же сама есть действие. И если в изображении заката ни у той ни у другой нет перед друг другом никаких преимуществ, то все-таки и тут живопись оказывается самодостаточнее, потому что заканчивает там, где литература только начинает.
Минуя Кировку (последнюю здесь деревню), пешком добрался до заповедника, где дорога вверх обрывается. Говорят, что через заповедник можно, перевалив горы по местной закрытой дороге, выйти в Сочи. Местный страж, очень мало похожий на штатского, наотрез отказался пустить туда, в это чудное место, отдающее ароматами детства. Решил, что словом “за¬по¬ведник” тут маскируется что-то совсем другое. 
Места красивые, но природа однообразна: из деревьев тут в основном осина и груша. Их конкурент — странное растение, напоминающее по конструкции (“кустистостью”) орешник, а сережками — березу (без листьев не поймешь — вроде это все-таки был вяз). Из него плетут местные мазанки. Жил здесь и бук — с гладким сероватым стволом. Сосна и ель — единичные случаи. Зато на местной груше и дубах — шарообразные кустики омелы желтовато-зеленоватого цвета. Вот она, мифическая губительница, бывшая до этого для меня лишь литературным персонажем из Фрэзера, а не явлением природы, к тому же банальным. (Выстраи¬вается длинный ассоциативный ряд, заканчивающийся Копполой и полковником Куртцем.) Древесина у этой груши, как и вообще у местных деревьев, — кроваво-красного цвета. Может быть, потому, что в воде много железа.
Народ здесь добродушный: подвозит, разговаривает, если обращаешься. Но если нет, а просто проходишь мимо — по деревенской привычке таращится тебе вслед с выражением непонятной озабоченности.
За Кировкой (которая на другой стороне реки — через лишь хоженый, но не езженый мост) на одиноком хуторе перед последним поворотом поднял целую стаю маленьких собачонок. К многоголосому лаю присоединился и петух — спасать Рим. Видно, что пешеходы тут в диковинку.
На хуторах близ дороги отрадные картинки сельской идиллии: на солнце лежат коровы, трется о забор хряк, сигают куры, в костюме придворного времен Короля-солнца (и с тем же самосознанием) кадрит индюшек индюк. Ослик беззастенчиво лезет мордой ко мне в сумку. Живут с дедовской простотой без электричества, телевизора и прочих глупостей цивилизации. И не видно особого процветания: заборы вповалку, рухнувшие сараи, брошенные дома прямо у дороги. Связанная и склеенная из глины мазанка — непрочная конструкция. Следы упадка и разрушения проявляются быстро.
Очень красивые скальные срезы и валуны вдоль дороги — покрытые разноцветными мхами, лишайниками и подтеками солей. Тут же очень трудные художественные объекты — водопады. Деревья проявляют чудеса жизнестойкости. Некоторые в этой борьбе достигли редкой эстетической выразительности — деревья-змеи над скалой (вроде ростра на носу судна, с корнями наружу), деревья-светильники, деревья-лаокооны. Они корчат рожи, они растут на голых камнях, они дополняют картинку, имитирующую Японию.
В результате отмахал 26 километров.
По дороге встретил Семена. У него целая папка этюдов. Посмотрели друг у друга, пошли дальше. Возвратились с ним в полседьмого в темноте и увидели яркое свечение в небе. Кажется — над дальней горой или на самой горе вкруг вершины, которой теперь не видно. Плывущий в небе огненный обруч. Зрелище фантастическое. На утро узнал: мальчишки так традиционно жгут траву. Очень красиво и язычески!
На следующий день — пять этюдов и пятнадцать километров (везло на стоп). Нет уже ни сил, ни интереса бродить и рисовать. Вполне созрел для возвращения.

“...в искусстве никогда не известно, кто безумец”, — Золя.

В армавирской кассе на весь состав выдали один билет (не мне). А между тем, я лишь для этого встал в пять утра и в шесть выехал из Перевалки.
Позвонил в Москву. Маша в досаде: я оставил ее так надолго! А за это время у нас поселился пьяный Б., которого невозможно выгнать. И я в этом тоже виноват. В ультимативной форме она требует моего возвращения. Собственно, Армавир не мой любимый город, чтобы в нем ночевать.
Вписался через проводницу в махачкалинский поезд. Но скоро обход, а у нее неприятности: зарвалась на чеченцах, которых 2/3 поезда. Велит выйти в Ростове (взяв с меня предварительно четвертной).
По радио приглашают в видеосалон в конце поезда — на боевики, комедию, эротику. Кавказцы убредают туда на весь день, так что не удалось увидеть ни одного. Но у нас тут тоже не идиллия: “Пятая симфония” обрывается ради любовного шлягера. Я читаю Перрюшо и смотрю в окно. 
Это не моя страна. Жалкие люди, странные нравы. Я ничего не понимаю. Никак не притрусь. Огромная цена на билет — и вся та же бестолочь, безразличие, закрытые сортиры, “билетов нет”. Развал, дороговизна, отсутствие благотворных результатов “свободы”. В провинции — заметнее: по радио ура-патриотические песни про советскую власть, на табло все еще “Баку-Ленинград”... “Чем эпоха интересней для историка, Тем она для современника печальней...”

После ста пятидесяти сеансов и так и не закончив портрета Амбруаза Волара, Сезанн был доволен, как написана грудь сорочки! (Перрюшо). Вот бы мне такие темпы!

Поездив по провинции, я даже забыл, что мы живем при “демократии”. При въезде в Ростов огромный транспарант: “Великая социалистическая революция — главное событие XX века”, — память чьих-то недавних упражнений в подхалимстве.
Сейчас меня как собаку выкинут из поезда — при деньгах и с желанием приобрести билет. Так что у меня будет достаточно времени оценить последствия этого главного события. Ведь не сказано — какого? Может быть, главного трагического? “Мне любить Россию нельзя”, — сказала одна моя знакомая поэтесса. И не потому что еврей, скажем, или кто другой (как все б упростилось!). А потому что человек с нервами и чувствительно реагирующий на гадость.

В 1901 году в Эксе капрал Ларгье при виде приближающейся коляски Сезанна скомандовал своей роте: “Смирно! На караул!” 

В Ростове я не вышел. Проводницы с каким-то отчаянным вызовом судьбе, не очистили, а, напротив, набили вагон безбилетными, среди которых я затерялся. Причем с местом, которое я оставил за собой и серьезно выдавал за законное. Винить проводниц не хочется: везде гражданская война. У меня в купе женщина из Махачкалы, у которой убили мать-армянку. Я был в Махачкале шесть лет назад — проездом из Баку стопом (а до того был в Тбилиси и Ереване, потом миновал всю Чечню с Ингушетией. Теперь трудно поверить, что когда-то подобное турне было рядовой вещью). В Махачкале подружился на диком пустом каспийском пляже с добродушным азербайджанцем Магометом. Мы вполне достойно пообщались. Он отвел меня в дом, накормил, проводил на автобусную станцию. Помню, я даже дал ему свой московский адрес. Ничто в этой провинциальной Махачкале, где было полно русских и вообще все было на наш лад, не предвещало такого кошмара! 
Уже в тронувшемся поезде договорился с проводницей за 150 рублей. Осталось шесть рублей и жетон на метро.

“Художник должен опасаться литературного духа...” (Сезанн).

В вагоне полно чеченцев (поезд идет через Грозный). Это здоровые молодые увальни, тупые, грубые, крикливые. Всю ночь они не давали мне спать своим хохотом и болтовней. На мою просьбу прекратить базар получил ответ: “Жить хочешь? — заткнись!” Я заткнулся, хоть и не был самым говорливым. Весь следующий день (видеосалон почему-то не работал) они носились по вагону и пшикали во все купе, на всех проходящих и в друг друга из флаконов дезодоранта, купленных у бродячего торговца. 85 рублей за штуку им не деньги. К концу дня вагон вонял дезодорантом как хороший сортир. Самый толстый и бешеный из них сообщил на весь затерроризированный вагон, что они сопровождают поезд, охраняя его от диверсий. Очень смешно, когда самая большая диверсия — они сами!

“Трактуйте природу посредством цилиндра, шара, конуса...” (Сезанн).

Подъезжая к Москве, подумал: не надо винить север. Это край с изумительным климатом, располагающим к раздумьям, чтению, тихим занятиям. Что мы имеем от Юга? — бананы и персики. Вся великая культура — с Севера. Он приучает человека к комнате, к общению с самим собой, избавляя от пустой подвижности, общительности, суетливости южан. “Что может быть лучше плохой погоды?”, — написал когда-то детективщик Райнов. И был прав. 
И еще. Проехав по провинции, я понял насколько мы не знаем России, насколько это суровая, архаичная, патриархальная страна! Мы в Москве обставились лазерными деками и мечтаем о пульте, чтобы, не вставая, запустить компакт-диск с дивана. А в деревне не у всех есть черно-белый телевизор с единственной программой, и транзистор работает от автомобильного аккумулятора. О, не забыть бы этой простоты! Да, в деревне не слушают Шеринга, не издают артистических журналов, но я заметил, что теперь мне не страшно выйти в кроссовках на снег, что мои нервы терпят гнилые базары за окном. Не бывает оптимального образа жизни, но нельзя забывать, как полезна скромность быта и суровость условий, даже страшный деревенский нужник иногда.


О, этот Юг, эта Ницца!..
В марте. Кавказ предо мной
В снежном бурнусе. И птицы
Нет ни одной.

Сном посрамил беспробудным
Географических дам.
И в рукомойнике утром
Корочка льда.

Русский язык здесь иначе, 
Как-то по-птичьи звучит:
Мягко-невнятно, и плачут
Гласные в нем (как грачи).

Каждый тут сух, златозуб и,
Хоть не плечист, но кряжист.
С Джеймсом Уильямом вкупе
Анненский в книжном лежит.

В утреннем пристальном свете
Даль вся насквозь, и над ней
Сада скелеты. И эти
Жалкие ломкие плети —
Чудный Загрей!

В хмурых заснеженных горах
Танский бежит водопад.
Юг нехорош в эту пору,
В тоне чуть-чуть грязноват.

Только омела кустится
И зеленеет наспех,
Только омела — убийца...
Груши и дуба. О, Ницца! —
Солнце и снег!


март 1992

Продолжение следует
Tags: Беллетристика, Кавказ, Книга путешествий, картинки, стишки
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Заинтересованность

    Так называемая «мораль», «понимание» добра и зла – это вторичный продукт религиозных (мифологических) концепций,…

  • ***

    Критик всегда одинок, Летом, зимой, в промежутке. Ищет повсюду исток Ужаса: в курице, в утке... Критик всегда виноват: Если девчонку…

  • Другой механизм

    Чтобы объяснить странное поведение человека в некоторых исторических ситуациях, например, культурных немцев в Третьем Рейхе, когда упомянутый…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments