Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Categories:

КНИГА ПУТЕШЕСТВИЙ - 6, 2

II.
Опять на острове “Никогда-Никогда”. Год спустя (в этом смысле он не оправдывает своего названия). Волшебная страна средневековых преданий: Канария.
С этого года самолеты летят прямо из Москвы до Тенерифа, избавляя русских туристов от ненужного им Мадрида. Четыре часа –– и ты в тропиках.
Теперь у нас двухуровневый “номер” на две стороны. Дом так вписан в рельеф, что оба этажа — первые (не могу не отдать должное). Перед каждым (французским) окном — садик. С прошлого года мало что изменилось. Море такое славное, что даже Маше нравится. Лень и тупость.
Родители берут на этот раз аж две машины –– это входит в услуги: роскошное "рено-кабриолет" с открытым верхом для себя и не очень большой слабенький "фордик" –– мне. Это упрощает наши перемещения по острову: на теннисные корты или в город мы теперь можем ездить самостоятельно, на большой скорости вписываясь между медленных драндулетов добропорядочных испанцев, когда мы совершали втроем с Данилой вечерний вояж в какой-нибудь прибрежный Лос Бананос, и торчать там, сколько душе угодно. А при неразнообразии здешней жизни –– это приятно.
Родители все время твердят: рай, рай! — и шляются по ресторанам. День без магазинов и ресторанов для них пропащий. Лучше это было бы для них меньшим раем: райский миф всегда заканчивается изгнанием, цунами, землетрясением, извержением вулкана (тут их семь). Рая не может и не должно быть на земле. Все должно быть уравновешено, чтобы дать шанс другим местам и ситуациям — и людям, в них попадающим. Рай не благоприобретается — за деньги с помощью самолета. Царство Божие, известно, внутри нас. Ты сопротивляешься, и потому живешь. Все свое ношу собой — это значит: ношу с собой самое главное — свой ум и свою независимость. Это спасает даже там, где нет рая. В принципе, рай — это тоже испытание. Здесь не меньше шансов отупеть и спиться, чем в аду. Раскиснуть, обрюзгнуть, упроститься до уровня инфузории (а не Пастернака позднего периода). Это тем более опасно, что не включается инстинкт самосохранения. Все слишком замечательно, чтобы бороться.
Впрочем, все это видимость. Тут тоже пытаются тебя надуть: всучить бесполезный time-share, содрать деньги за “бесплатное” приглашение или за “купленный” тобой дом. На улице нас с Машей хватает человек и всовывает (опять же бесплатно) два лотерейных билета, один из которых, о чудо! — оказывается “выигрышным”. У нас не хватает стойкости отделаться, и нас везут в какой-то сомнительный офис, где кормят чепухой, из которой явствует, что выдать деньги они теперь не могут. Нам следует приехать завтра и выдержать целую программу. За которую нам же и придется платить. Все это напоминало тщательно срежиссированную туфту.
В подтверждение через улицу от едва оставленного нами офиса нас хватают новые типы, но с другим предложением. Миллион слов в минуту, лезут в жопу без вазелина. Я им английским языком объясняю, что мы не дурачки, но вежливая Маша опять на все согласна и уже садится в их машину. Силком — я вытащил ее оттуда. Из уличного кафе, перед которым все это происходило, несутся аплодисменты. Мы им показали класс.
Вечером наш новый английский менеджер Марк подтвердил, что все лотереи на улице — нелегальны и липовы. Достанет наивности поверить — не тебе дадут две тысячи долларов, а вытрясут их из тебя. Тут целый бизнес на этом кормится. 
Ребенок, и так имеющий склонность к оттягу, совсем растекся от лени. Он все время пьет, ест и носится с родителями по кафе (когда мы не перехватываем). Еще он лежит на диване и смотрит спорт (теперь у нас есть телевизор) или играет в электронную игру. Читать Достоевского ему совершенно в лом. Даже море ему надоело. Лишь теннис его пока устраивает.

К нам пришли и поселились кошка и собака. Кошка серая, высокая, настоящая египетская — с узкой, худой, очень красивой мордой (был бы я кот, я бы с ума сошел). Мать увлечена выдумыванием ей имени, на которое кошка все равно не реагирует, как и на все наши попытки сделать из нее домашнего Барсика. У пса имя есть — Лео (это сообщил нам не он, а приделанная к ошейнику бирка — вроде паспорта, с местом прописки). Он поглощен страстью к камням, которые ему, вместо палок, швыряют пляжные люди, и чем-то смахивает на динго.
Днем с Машей и Данилой, уже откатавшемся по серпантину на детском мини-каре, отправились на ферму кататься на лошадках. Нам дали три лошади, по уверению испанца-инструктора, смирных, дальше некуда. "Самую смирную", пожилую и в белых пятнах, дали Даниле. Инструктор должен был ехать с нами, но когда Данилина кобыла вдруг понесла, а мой гнедой жеребец полетел за ней галопом по голому каменистому ущелью, он безнадежно отстал, да и не мог обогнать нас на этой почти горной тропинке… Скакать на несущейся лошади, которую ты не можешь остановить, это еще хуже, чем ехать на автомобиле без тормозов. Ибо, прежде всего, не за что держаться, кроме как за тоненький повод, изредка вцепляясь в жесткую гриву, изо всех сил стискивая колени… Тут я и вспомнил все казацкие "шенкеля", ибо стремена не помогали в этой ситуации совершенно… Главное было не вылететь из седла, иначе последствия были бы хуже, чем прыжки с несущегося поезда в детстве (была у нас такая забава). Я мало ездил на лошади, а на галопирующей вообще никогда. План моего мирного катания по окрестностям как бы не предполагал этого. Мимо летела голая земля в острых камнях, без всякой косметики почвы, украшенная лишь кустиками кактуса-опунции с розовыми редисками плодов. Вот куда суждено было бы упасть, если бы мне не повезло. Конь несся вверх по ущелью, еще поворот — и вот мы на конечном пункте прогулки, другой ферме. Данилина кобыла останавливается, словно быстро и досрочно выполнив свою работу (стахановка, блин, такая!), и мой норовистый жеребец тоже. Ему явно было приятно, что он ничуть не сплоховал перед женщиной… Следом за нами в загон влетел взмыленный испанец. Взмылен был он сам, не лошадь. На нем просто не было лица. Трудно было описать его радость, что с нами ничего не случилось. Моя радость была не меньше. Самое удивительное, что на Данилу эта скачка в стиле вестерна не произвела никакого впечатления. 
— Клево было! Ты чего, испугался? — лишь сказал он и неохотно слез с лошади.  
Вечером всем "семейством" в компании соотечественников на нанятом автобусе мы поехали в условный городишко Сан-Мигель на “Средневековый рыцарский турнир”. Это такая местная зачаточная "культурная" программа. Какой-то чудак построил настоящий рыцарский замок из бетонных блоков. Стоит новенький, как с иголочки — поп-арт на тему средневековья. У ворот с подъемным мостом — рыцари на конях, перед которыми фотографируются туристы. Вход по билетам. Длинный турнирный зал амфитеатром, свечи, песок, печеная картошка, вино, которые разносят тут же загримированные красивые испаночки. Имитация кухни, имитация места, имитация обряда — от пожатия монаршей руки до печеной картошки (никто при этом не поклонился королеве, и когда я намеренно и подчеркнуто поклонился ей –– она была удивленна и улыбнулась). Дальше был просто цирк и средне срежиссированное шоу. Холеные дрессированные лошадки бегали по засыпанной песком большой арене, напоминавшей хоккейную площадку, карлик-негр глотал и изрыгал огонь (он понравился больше всех), какая-то рыцарская “джигитовка”, а потом абсолютно театрализованные бои с навязчивой работой на публику. 
Но это все еще полбеды. Когда все закончилось, нас повели в соседний зал на дансинг. Вот это было страшно! Чудовищный грохот, однообразные испанские мелодии, ресторанное исполнение. Было несколько очень прилично танцующих мужчин и женщин из зала, опытных отдыхающих. Западная молодежь оттягивалась, как на стадионе. Русские тосковали. Когда же выскочили четыре лоснящихся негра и стали петь интернациональную попсу — терпение лопнуло, и мы пошли к выходу. Соотечественники были явно не глубокие ценители, но и их стошнило. Зато у будки полицейского при въезде в наш поселок было произнесено лучшее mot вечера: “Это охранник, типа секьюрити”, — объяснил один соотечественник своей знакомой.

Сколько здесь нахожусь, все слышу: св. Канделярия, св. Канделярия!.. Это покровительница острова. По дороге в столичный Санта Крус на моем убогом "фордике" заехали в местечко с костелом ее имени. Припарковались у замощенной площади перед готически-темным собором. 
И что же: нет никакой св. Канделярии! Есть Богоматерь со свечой, явившаяся св. Франциску перед смертью, как я понял по одной старинной картине, висящей в полутемном приделе собора с полустершейся латинской надписью. 
Остальной костел — словно музей современного искусства: ярко-голубые деревья, вытянутые непропорциональные фигуры, русский мужик в поддевке — св. Павел. Но влияние не Эль Греко, а, скорее, Пьера Боннара. В другом месте было бы очень занятно. Тут как-то неожиданно.
Я хочу походить по местным музеям, надеюсь, они тут есть. Видел я и бронзовых кумиров, кому-то посвященных. Я уже знаю, что сюда плавали римляне, древние англичане и испанцы… И что местные аборигены, гуанчи, якобы являются потомками атлантов. Они русы, голубоглазы и высоки. Впрочем, кроме заезжих шведов, мне таких увидеть здесь не довелось.
 До Санта Круса, столицы острова, мы так и не добрались — все завершилось огромным супермаркетом на окраине, где провели под предводительством мамы не один час. Так вот у нас ездят осматривать местность!
Мчусь назад на полной скорости по темнеющему автобану. Дороги тут великолепные, между всеми стоящими населенными пунктами проложены многорядные хайвэи. Трудности начинаются, когда ты съезжаешь с них в город. Путаница и бестолковость испанских указателей смахивают на отечественные.
...Сзади появилась машина, быстро догоняет, светит фарами, словно на родине, требуя уступить полосу.
Перестраиваюсь –– и нас обгоняет мощная иномарка (других тут, впрочем, нет).
— Другой ас? –– спрашивает Маша сзади.
Я кивнул.
— Может, наш парень. Чешет неизвестно куда, словно впереди тыща километров, всех обгоняет, — сразу думаешь: свой.
— Откуда же эти тачки? Остров же, — наивно спросила Маша.
–– Некоторые с собой привозят, на корабле, –– говорит мама.
–– Во как!

Пребывание в раю постепенно превращается в пытку. От беспрерывных ресторанов, до которых так охочи мои родители, и немыслимых трапез — пучит живот. Для них еда — вещь первостепенная. Меня же ресторанная пища устраивает значительно меньше, чем домашняя. Сижу и пялю унылую рожу в окно. Вокруг пятидесяти-шести¬десятилетние лунатики. Вот кому здесь весело, вот для кого создано это место. Из молодых здесь только испанцы. Пожилые шляются по ресторанам, хлопают и подпевают такой же шестидесятилетней певице в декольте, убеждая себя, что жизнь хороша. При этом сам городок, куда мы попали, ничего: на склоне горы, рядом с Лос Гигантос — огромными скалами, несколько сот метров высотой, растущими из бушующего океана и освещенными вечерним солнцем. Все это могло бы быть красиво, если бы вокруг не было так курортно, так с иголочки, так мимо жизни.
Это ни с какой точки зрения больше не для меня. Мама в восторге: этот блеск, эти формальные отношения вполне устраивают ее. Это копеечное дружелюбие, равнодушная корректность. Никто не смотрит в глаза. Никто не хочет нарушать свой покой, свое privacy. В первый момент после России это может показаться приятным, но на третий день уже раздражает. Ты здесь никто, ты здесь за стеной, никто не искренен, никто не близок. Дружбы здесь быть не может. И дело не только в языке: другой background. Мы понимаем друг друга на уровне интонации, с полуслова, раньше, чем фраза будет завершена. Дома для нас повсюду полно информации. Дружба может быть только между теми, кто учился в одной школе, слушал одни анекдоты, вступал в пионеры, в одно время прочел “Три мушкетера”. Кто-то, наверное, может пожертвовать дружбой, но по мне эта потеря превышает все приобретения курорта и комфорта. Друзья приобретаются не на курорте, друзья приобретаются в темном, холодном, повседневном углу. А ничего выше дружбы для меня теперь, пожалуй, нет.
Болит живот, болит голова, от всех устал, страшно бесчувствен к красотам — не ощущаю никакого совпадения с местом и временем (какой я брюзга, самому противно!). Надеюсь, что это мой последний визит в “рай”. К тому же два поколения взрослых людей вместе жить не должны.
Впрочем, как вспомнишь родные свиные рыла, оставленные в Москве, этих тупых, корыстных, бесчестных людей — так всякое удовольствие от возвращения пропадает. Предпочел бы по слабости опять возвратиться в какой-нибудь Мадрид, где есть хоть иллюзия нормальной жизни. Здесь же я живу как на Луне. Убили Рабина, а я, хоть и стал довольно сносно понимать CNN, так и не знаю подробностей: кто убил, за что? Хоть все это более-менее понятно и не столь уж важно.
От моря идет тощий белый старик-рыболов и рядом его огромная жена, которая несет его удочку.

Русский ресторан “Русская зима” — совсем под боком, не надо ехать ни в какие Лосы и Ласы, к тому же лучше всех, что были до него. Совершенно пустой зал. Для разгона испанец-гарсон в косоворотке с аппликациями на русский лад с золотыми петухами подал на подносе ледяную водочку в стопочках (невиданная здесь вещь!) с маленькими пирожками с капустой на закуску –– не успели мы сеть за столик и чего-нибудь заказать. Потом грибной суп с гренками, русский салат под майонезом, блины, пельмени. Хрустальные (по-русски, блин!) бокалы и очень приличные певцы: два пожилых мужчины и симпатичная девица, может быть, дочь или любовница одного из них. Один певец нажимал на романсы, другой на современный фольклор: Окуджава, Высоцкий и даже Бродский (“На Васильевский остров я приду умирать”). Два испанца-гарсона, толстый и субтильный, в русских косоворотках — услужливы и немного смешны. В антрактах звучит Макаревич. “А там зима, а там березки белые!” — выводит певец. Прослезиться хочется! Черте где от России, в окружении пальм и теплой южной ночи — как затоскуешь, как залюбишь, как вспомнишь о родине!
Может быть, поэтому гоняю здесь по чем зря, вписываясь в крутые повороты дороги, ведущей к выезду из охраняемой зоны престижных поселков. Данила с уважением замечает, что мне надо заняться гонками: у меня хорошо получается.

Утром, в похмельном от русской водки синдроме рванул с Машей на Тейде, вулкан и самую высокую гору всех Канарских островов: 3700 метров. Дорога крутая, иногда едва не однорядка, хоть и с приличным асфальтом. Все же на нашем ревущем от перегрузок “форде” забрались выше облаков. На 2900 метров — лунный пейзаж из пепла, погребшего Помпею с Геркуланумом. Говорят, здесь снимали "Звездные войны". Но фуникулер на самый верх горы не работал из-за ветра. И слава Богу: едва вышли из машины под пронзительное солнце –– нас окатил ледяной ветер. Мы натянули по легкому свитерку и неактивно прогулялись по этой странной космической равнине в компании немногочисленных туристов. Отсюда не видно моря, вообще ничерта не видно, никакой цивилизации. Прекрасные и странные виды повсюду, словно в далеких настоящих горах. 
Поехали по серпантину на север, где никогда еще не были. Неожиданно начались леса, от которых мы совершенно отвыкли. Елки, желтая хвоя вдоль дорог, облака. И сосны необычно длинными иголками. Цвет природы — как у нас осенью. Опять вспомнил эту самую (родину). 
Дорога то вверх то вниз. Вдруг черный мрачный участок сгоревшего на корню леса.
Едем сквозь облака, видимость — метров пятьдесят. Маша бранится, что я, по ее мнению, еду слишком быстро. Куда там!
Так через горы и перебрались на другую сторону острова и спустились на побережье. Здесь другой климат, здесь нет курорта, ходят по-осеннему одетые испанцы. Здесь на севере живут те, кто обслуживает тех, кто живет на юге (нас). Наконец с противоположной стороны въехали в недостижимый Санта Крус — и заблудились в нем: хаотический, довольно обшарпанный рабочий городишко. Уже в темноте на хорошей скорости вернулись в Пэббл Бич. Теплынь, холодное пиво, гримасы социального расслоения (симпатичные).

Прошлогодний итальянский ресторан, из которого мы смотрели на бордовую Ла Гомеру, уплетая пиццы с фитуччино — разорился и закрылся. Долго ищем другой, с таким же видом. Тут их полно, но мы избаловались, и нас все время что-то не устраивает. С этого года почти во всех ресторанах меню на русском языке. Это приятно, но качество и скорость обслуживания все равно те же. Под морским ветром вечером даже здесь в конце концов можно замерзнуть. Поэтому сперва приняли по водочке за родину, а потом взялись за не очень горячий грибной суп.  
Все на русском –– а водку подают в двухсотграммовых стаканах, набитых до краев льдом. Других у них нет. Попросил налить куда есть, но льда больше не класть. Может быть, запомнят.
Родина вспоминается каждый день: не думал, что так будет. Тут все игрушечное и декоративное, а настоящее — там. Люди, переживания, работа. Здесь я работать не могу: нет стимула. Тут это уж точно никому не нужно. Нет духовного напряжения, психической насыщенности — атмосфера разряжена, хотя и благоухает. В чем могу — выражаю ей верность: пью наше, ем наше, говорю о ней, все время сравниваю с ней (в ее пользу), и даже вижу ее во сне...
Как всегда в моих снах я один, как Колфилд, и как всегда мечусь. А тут вокруг “рай” для стариков и богатых, отрезанный от остального мира водой, — он держит меня за руки и за ноги, и я ничего не могу ни сделать, ни изменить в своей жизни.
Маша вечером поругалась с испанцем — тренером по теннису на соседней площадке (у нее к испанцам особый счет), а потом разругалась со мной — за то, что я за нее не вступился. Я стал доказывать, что он обращался к ней не лично, а как к толмачу, и “обидел”, если уж на то пошло, меня столько же, сколько и ее. Но что я считаю его замечания или предложения в значительной степени справедливыми (мячи постоянно улетали к нему на поле). Еще заметил, что когда человек, с представлениями о чести, как у королевы, выплескивает свои эмоции на улице, это выглядит не супер. И что, наконц, не собираюсь ругаться на иностранных языках (этому еще надо научиться)… Было много доводов, которые ничуть ее не убедили: на всю ночь слезы. Потом примирение и дружба. Даже съездили утром в город, купили ей сумку.

И вот тени улетают из своего “рая”. Сперва выясняется, что нет ни такого рейса, ни такого самолета. И поэтому вместо девяти утра — отлет в десять тридцать. В блужданиях и расстройстве чувств дали упереть у себя сумку с вином и прочими деликатесами. Вылетели в одиннадцать тридцать, словно из Внукова. 
И через час начали падать… Вино выплеснулось из стаканов в воздух и там осталось, плавая шариками по салону в состоянии полной невесомости. Вещи полетели вслед за вином. Дружный крик. Потом самолет резко взмыл вверх –– и снова рухнул вниз, как на русских американских горках. Маме плохо, Маша в ужасе вцепилась мне в руку (наверное, твердит молитву), зеленый ребенок почти в истерике — хватается за бумажный пакет, прикрепленный к спинке сиденья. Отец беззаботно спит. 
Это напоминало шторм на море с классической морской болезнью в придачу, к которой я, слава Богу, не очень чувствителен. Если первые разы воспринимались едва не с юмором, и ты бодришься, успокаиваешь соседей, то потом все это начинает надоедать. Вроде как уже стало качать тише –– и опять: затяжной обрыв вниз, так что кажется, что скоро воткнемся в воду, а потом столь же мучительный натужный рывок вверх. И таким макаром минут двадцать. Не понимаю, как у нашего ленивого, как верблюд, аэробуса не оторвались крылья (я на них все время смотрел, ожидая этого каждую секунду). У другого, дряхлого и старого, может быть, и оторвались бы. Вообще, полеты на самолете — это русская рулетка с большим количеством пустых дырочек в барабане. 
Стюардессы потрясли меня своим мужеством. Особенно красивая черненькая испанка с великолепным русским: утешает и развлекает пожилую женщину, которой стало плохо. Плохо стало многим: стюардессы в коротких юбках, словно медсестры на поле боя, бегают с водой и пакетами, падая при очередном крене и рывке в пространстве, иногда на пассажиров или на спинки кресел, поднимаются, оправляются, и опять бегут к тем, кто их зовет истошным голосом. 
Наконец помятая стюардесса объяснила всему салону: на нас свалилась неизвестная “турбу¬ленция” — не зарегистрированная радаром самолета, не отраженная в метеосводке с аэродрома. “Вряд ли вам еще когда-нибудь доведется ее испытать”, — уверенно закончила она. В каком смысле? К тому же качать еще не кончило.
Я поклялся, что если сейчас спасемся –– никогда на этот страх больше не сяду. Думаю, многие дали такие обещания. Кроме отца: он проснулся, когда все кончилось, и с удивлением выслушал панические рассказы мамы и Маши.
Ночная Москва распласталась внизу среди лесов и снегов огромным светящимся осьминогом. Сели с шестого захода: сияющее щупальце растет и наконец поглощает нас. И исчезает само, став миром. 
“А тут зима, а тут березки белые...” — пропел выходящий из самолета ребенок. Он уже пришел в себя и как всегда в отличном настроении. Верный брат Володя встречает нас в аэропорту, как и год назад –– с теплыми вещами. По дороге мы рассказываем про "турбуленцию", он — в свою очередь — про автокатастрофу, свидетелем которой только что был. Но здесь, на земле, это все совсем не страшно. Мне хорошо, мне гораздо лучше, чем в прошлом году. Я действительно дома. Да, это мой дом, который я уже могу не презирать, могу не бояться. Хоть темно и снег.
Да, что-то изменилось в моем отношении к стране. Какая бы убогая и бестолковая она ни была, это единственное место, которое дает мне пафос жить и думать. 
Что немедленно подтвердилось дома, где Вася с Леной, оставленные в квартире следить за собакой, ждали с ночным обедом. Многочасовое застолье с интереснейшими разговорами (слава Богу, более нет нужды немедленно делиться впечатлениями о глупой загранице). За первым днем — второй. На третий день, отяжелевший от пьянства, поехал на поэтический вечер. Какие-то пьяные имажинисты, плохой джаз, дурные стихи, пьяный треп за соседним столиком. Света Максимова справедливо заметила: “Все слушают только свои стихи, никто не слушает чужих”. Не желая слушать чужие стихи и не приглашенный читать свои — сбежал.
Утром поездка за город на дачу. Здесь настоящая зима и снег. Черная гладкая река в белых берегах. С елочками. Дача в снегу. Внутри -3. Затопил печь. Через два часа в большой комнате стало +21. Орет маленькая кошка, впустил ее в дом.

Я люблю этот город. Всё его безрассудство и снег,
Всю его бестолковость и черные спины,
Голубую распутицу, быстрый говор и смех,
Мешковатость и гордость, и пятна ноябрьского сплина.

Очумелые спицы авто — утвердить невозможность езды
Через кашу разлапистых улиц, темнеющих рано,
И внезапных красоток — быстрее падучей звезды — 
Не успел, как всегда, загадать я желанье.

Подмосковная даль, где река в берегах — дорога,
Как ничто, очевидна, ясна и красива,
Переулок в зиме — когда выхожу на его берега
И бреду в магазин: в доме нет ни картошки, ни пива.


  октябрь-ноябрь 95

 
Tags: Беллетристика, Испания, Книга путешествий
Subscribe

  • Темнота (типа рассказа)

    Ранняя темнота, подсвеченная желтым светом, планирующие на асфальт листья. Только что кончился дождь. Невыносимо смотреть на облетающие тополя.…

  • Статейка

    Статейка про нас в "Огоньке". Не судите строго! http://kommersant.ru/doc/2388132

  • Последнее предуп… приглашение!

    Приглашаю всех завтра, 15 ноября, в 19-00 на день рождения книжки. Можно заодно и автора, с полуторамесячным опозданием. Проходить мероприятие…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments