Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

САНТАНА (once upon a past)

По словам Лёни, мы увидели друг друга первый раз на квартирнике Кинчева в 86-ом году. Это был еще не тот Кинчев, который звезда, хоть и известен в узких кругах, это был скромный хлопец, почти без хаера, довольно пролетарской наружности – и пел что-то отдающее панком. В общении был прост и едва не застенчив.
Лёню в общей гуще пипла я тогда не запомнил.
Второй раз мы увиделись на "Марше Мира", если это можно так назвать. О нем говорили уже целый год, волосатые с удовольствием точили лясы на тему, как они впишутся в ряды, а потом вместе с ним утекут за бугор. И тогда – Америса! – килограммы травы, море кислоты!
Я даже увидел участников этого будущего "Марша" на стенде ТАСС "За рубежом", украшавшем площадь ВДНХ: из восемнадцати фотографий пять изображали разгон полицией демонстраций, шесть – демонстрации в их процессе, одна – безработного на тротуаре и еще одна по соседству – трех участников этого самого "Марша".
На самой ВДНХ, куда я привез развлечься шестилетнего Данилу, люди в будний день давились в совершенно безнадежной очереди на американскую выставку, штурмовали вместе с детьми автопоезд, с такой поспешностью, что выходящие, за счет которых и освобождались места, должны были умолять, чтобы их сперва выпустили. В жаркий летний день в ларьках лишь бутерброды с колбасой по полтиннику и почему-то концентрат кваса. Всего-то надо было раздобыть воды, запастись тарой, перемешать там все это – и вот тебе прекрасный национальный напиток, созданный к тому же своими руками. А утолив жажду (воображаемо или реально), пойти посмотреть демонстрационный самолет "Як-40" с задраенной кабиной пилота и отгороженными шнурками креслами – не дай бог, кто-нибудь сядет и улетит.
Все это могло бы составить не один стенд.
"Марш" снова, как и прежний раз, прошел за оградой из милиции, оперов и информационного безмолвия. Словно кто-то решил: "Идите, идите, коли надо, но своих граждан мы вам в обиду не дадим". Поэтому здесь они снова были как бы в загранице: заборчики, кордончики, билетно-пропускная система. Без разрешения и справки мир, как известно, защищать нельзя. Поэтому на концерт для участников "Марша мира" самые мирные, активно мирные да и, в общем-то, единственно мирные граждане попасть были не должны.
А по подпольным каналам стало известно, что среди музыкантов будет сам Сантана, участник Вудстока, столп и утверждение музыки!
Опыт визуального знакомства с кумирами у нас скудный: Элтон Джон, Пако де Лусия, запоздало промелькнул "Uriah Heep". А чтобы попасть на концерт Рави Шанкара в "Чайковском" в 85-ом – волосатая толпа сломала двери и смела с дороги билетерш, а потом анархично рассеялась в зале среди чистой и чинной академической публики…
Поэтому пафос попасть на Сантану был велик. Утром позвонил Сергей Гурьев, редактор подпольного рок-журнала "Урлайт", и сообщил, что концерт будет сегодня в Измайлово.
Москва трубит. Пока дошел до работы, дважды останавливали молодые хипари с информацией о Сантане. Со склада позвонил Стасу – он уже знает и собирается.
Работа, где я сторожил баллоны с газом и металлолом, естественно, накрылась медным тазом. Руки в ноги и вперед! Одним рывком я переместился в Измайловский парк, где встретил Машу в обществе Димы Горячкина, который настрелял денег и купил тикет за червонец. Толстяк в кепке с козырьком, значком марша и карточкой на груди раздавал пригласительные билеты всем, кто ему понравится. Дал один и нам. Второй пришлось покупать за червонец.
Много волосатых, панков, металлистов и прочего левого пипла. Да и вся публика канает под фирму, как будто на карнавале.
Мирное мероприятие охранялось тройным кольцом ментов и солдат. Просачивались сквозь них, как сквозь дуршлаг, и становились совершенно "мирными". Везде, насколько хватало глаз, ходили менты, стояли мирные же воины, выстроились зеленые фургоны для слишком мирных.
Ментами был переполнен и стадион. Публика была предельно разряжена синей и зеленой формой, не считая дружинников, стукачей и переодетых гэбистов. На крайних местах, охраняя проходы на трибуны, менты, менты и менты. Нельзя стоять, нельзя прислоняться…
– Идите на место, обозначенное в билете, если он у вас вообще есть… – велел нам милицейский чин.
На месте, которого мы достигли, ни хрена не видно и плохо слышно. Зато хорошо слышно ментовскую рацию: "В седьмой сектор не пускать – там иностранцы". Но все же прошли и в седьмой, самый близкий к стадиону, в первый и последний раз сканав за иностранцев. Отсюда, однако, тоже ни хрена не видно, даже лиц участников концерта, на возведенной сцене через поле. А внизу, на самом поле, покрытом для сохранения травы пластмассовыми ковриками, весь пипл. Люди сидели, лежали, играли в баскет и фризби, бродили по полю, орали и прыгали перед музыкантами. Нам туда – ни-ни! Перед первым рядом трибун – ограда, обвешенная веселыми флажками, вроде охотничьих. И весь первый ряд по эллипсу, от края до края, занят молодыми людьми в синей спортивной форме с рациями, с одинаковой стрижкой наголо и одинаковыми мордами.
Там свобода, там все можно, там вроде заграницы! Там форенеры, там американский флаг, там такие персонажи с хаером по пояс, что офигеешь! Но и наши туда тоже как-то затесались, в основном жлобы в дорогих прикидах.
Что-то гремит и доносится со сцены, какое-то совковое фуфло. Потом для людей с острым зрением вышел американец с гитарой на час, утомил всех, играя фолк-песни. Потом уродливый нелепый советский "кордебалет". Потом перерыв, ансамбль народного танца, Жана Бичевская с народными песнями и прочее говно, которое я уже не слушал, изобретая варианты побега в американскую зону. Немного поиграла какая-то хард-группа и снова перерыв. Дальнейшего я и вовсе не слышал.
На зеленое поле пускали по особым зеленым билетам, которых ни у кого нет. Встретил кучу волосатых, занятых теми же проблемами.
– Там полно наших, там так клево, и видно и слышно, а мы тут!
Наш маленький Вудсток приобрел черты комсомольского собрания или предварительной разведки способа перехода границы. Некуда было тыркнуться и осмотреться – везде скорые и бдительные менты.
Маша уехала забирать из сада Данилу, я с несколькими волосатыми остался ждать надорванных пропускных, которые кто-то обещал вынести с поля, с которыми можно было попробовать проскочить.
Около восьми, то есть когда по слухам подошло время Сантаны, неожиданно вынесли зеленые пригласительные. Мы вчетвером, с тогда уже обретенным, но анонимным Лёней, не глядя поделили их и рванули в обход стадиона в то единственное место, где пускали на поле. Надо было выйти наружу через контроль, то есть лишиться последней возможности хоть что-то услышать. Рискнули. Впереди идущих, Лёню с герлой, пропустили, нас с Гуру с нашими сверхаирами – нет. Билеты надорваны, подписи якобы недействительны. Старшина разорвал нашу липу и велел убираться. Мы полуискренне повозмущались – ведь своей дурацкой властью он лишил нас возможности взглянуть на живого Сантану! Мы и так его двадцать лет ждали – когда он еще приедет, да и приедет ли вообще!
Но мент неумолим: мы, гады, хотели его надуть, у нас нет билетов, мы лезем туда, куда нам не положено (где ты, мистер Бергер!). Нам указывают, что мы мешаем проходящим, но мы не уходим, нам угрожают, мы упираемся.
С той стороны появился Лёня с новой пачкой пригласительных – мент опять не пропускает. Гуру где-то вышустрил целый пригласительный – мент не пропускает все равно. Вроде бы был приказ по рации – не пропускать лохматых. Не помогли уговоры моего знакомого из "Юности" и некоей телевизионщицы. Впрочем, мэна из "Юности" не столько слушали, сколько проверяли его документы.
Приколовшись – к нам подошли форенеры. На ломанном английском, забывая от волнения слова, я попытался объяснить пожилой, хорошо сохранившейся американке наше положение. Мол, велено не пускать хиппи. Она обещала помочь.
Скоро она вернулась и привела индуса с пластиковой висюлькой на груди, чуть ли не главного устроителя всего "Марша". Индус, плохо знавший русский, попытался провести нас своей волей – ни в какую! Менты не дают объяснений, потому что "не понимают вопроса". Индус и американка снова ушли, велев стоять здесь. Мент, кажется, дал своему богу клятву – не пропускать нас ни в каком случае. Только форенеры отошли – он вместе с младшими чинами стал выталкивать нас за внешнюю ограду. Мы упрямимся, не идем, не желаем добровольно расставаться с дорогими стражами порядка, к которым уже привыкли, как всегда словами пытаемся справиться с превосходством в силе.
Наш цербер рассловоохотился: выяснилось, что он, наверное, единственный мент в Москве, безразличный к внешнему виду, поэтому сам по себе плохо к нам не относится. Но коли мы "так себя повели", то и он будет с нами суров. Болтовня затянулась. Вдруг грянул крутой рок, которому мы внимали с заранее выбранного небольшого холмика, откуда было хорошо слышно, но ничего не видно. На вопросы интересующихся: чего мы не идем вовнутрь, я отвечал, что нас прикололи акустические достоинства этого места. Некоторые не понимали, другие сочувствовали.
Гуру лежал понуро на траве, свесив голову, и клял свою долю. Он вспомнил, что и в 78-ом в Питере он вот так же "попал" на Сантану. Это был заслуженный олдовый чувак, автор бессмертного "Канона". И лежать бы ему тут до конца концерта…
Но тут опять появился индус, да не один, а с каким-то лысым интеллигентным мэном. Я опять стал объяснять им по-английски в чем у нас проблемы.
– А у вас есть билеты? – спросил мэн на совершенно натуральном русском языке.
– Вы говорите по-русски? – опешил я, удивляясь соотечественнику с той стороны, к тому же достаточно властному, чтобы что-то тут решать.
– Сколько вас? – спросил лысый.
– Я, да там трое на горе, – сказал я и замах рукой. – Пипл, сюда!
Лысый привел нас опять к ментам и стал с ними разбираться. Гуру с его целым билетом пропустили сразу, нам из роскошной записной книжки он вынул два билета: один билет с грифом "всюду", другой на трибуну, которые достались мену и его герле. Мне, вроде, опять ничего. Но лысый так запудрил менту мозги, еще индус со своей важной карточкой, да наш шум – в общем, мы просочились все втроем – и, весело подпрыгивая и дурачась, побежали к раструбу входа на поле.
А там сплошные менты, "спортсмены", охраняющие сцену – и все уплотняющаяся к сцене масса народа. Рубил отнюдь не Сантана, а дурацкий "Автограф", на который я попадаю с неотвратимостью судьбы, как Веничка на Курский вокзал, начиная с 80-го года, оскорблявший своим псевдо-роком светлую память "Високосников". Ситковецкий в роскошной майке со звездой и серпомолотом сыграл халтуру с "Live-Aid’a" и прочую конъюнктурную дрянь по случаю. Измученный пипл орал "Долой мир, давай Сантану!"
Мы сели на пластмассовую травку, покурили травы, что обнаружилась у Лёни. Вокруг столбы штанов, у нас тихо и тепло, как в яме. Снова долгий налад аппаратуры – и вдруг все пришло в движение, мы вскочили.
Сантана, волосатый, в джинсовой куртке выходил на сцену. Буря криков и рукоплесканий. И так весь концерт, от первой до последней ноты, хоть он играл немного и весьма халтурно: исполнил какую-то старую вещь, а потом тему, вроде как из "Шербурских зонтиков" – специально для советского неврубного пипла. Гитару было плохо слышно. Но сам эффектен: в желтых шелковых штанах, в потертой джинсовой куртке с блестящими побрякушками, крестами, значками и прочей дребеденью, и со сверкающим индийским омом на спине, с длинными в мелких кудряшках волосами, каких у него и на Вудстоке не было!
А музыканты у него – атас! Четыре толстых колоритных мужика за кучей тамтамов и двумя ударными установками. Негры на басу и клавишных, суперволосатый чувак с косой по пояс со слайд-гитарой у самой сцены. Сантана менял гитары, как перчатки, и ему их тут же настраивал специальный человек.
По существу, это был не концерт: Сантана сыграл все, что на ум пришло, без программы, без хоть чего-нибудь нового. Да что нам – и так сойдет! Послушать мы и на пластах можем, а вот посмотреть!.. Музыканту такого класса ничего не стоит сыграть двадцать таких концертов, а он еще начал мочить под занавес джемы – и от его карибской музыки вообще ничего не осталось. На сцене толпа в сто человек. Выползли все: и Ситковецкий, и русский "кордебалет", и народный ансамбль, ублюдки в белых посконных рубахах и бабы в красных сарафанах! Прыжки и русские танцы под рок – китч, сумасшествие! Участница народного коллектива, молодая дебелая герла с длинной косой, просто вешается на Сантану, все обнимаются, целуются, дарят Сантане цветы. Зал неистовствует. Люди сидят друг у друга на голове, машут всем, чем можно, кидают цветы. Сантана улыбается, братается с публикой жестами.
Народ орет: "Сантана!" Очевидна стала цель всех припершихся: "мир" и прочую туфту им даром не надо. Им нужен Сантана и только он один. А что это все как бы по поводу борьбы за мир – что ж, пусть так, какая разница? У совка же по-другому нельзя: продает оптом, с нагрузкой, а иначе не получишь. Концертом это назвать нельзя, но по местным меркам – ништяк! Хрен – живой Сантана!
Сантана ушел, но публика не расходилась – и тогда со сцены запели "Подмосковные вечера", предложив залу подпевать. Публика пернула, и через минуту всех как ветром сдуло.
У метро давка: открыта лишь одна двустворчатая дверь – и в нее бьется вся многотысячная толпа. Менты спокойно стоят у дверей, "организуя порядок". Я резко рявкнул:
– Почему не открываете вторую дверь, вы не видите, что творится?!
Мент отстранился от меня ладонью:
– Это наше, а не ваше дело, у нас все продумано.
А потом, естественно, долго не было поезда, и мы забились в него очень плотненько, как на концерте, только без музыки, поехали по домам, стараясь не расплескать эмоции.
До Песчаной площади нас доехало пятеро. Я здесь работал, а остальные жили.
Один из пятерых был Лёня. Ближайший друг на много лет.
Теперь Лёня уже давно сидит в Ульяновской зоне (за нелицензированную торговлю драгосодержащими веществами). Ему мы и посвятим этот опус.

4.7.87 (04)

 
Tags: once upon a past, Быль, музыка, хип
Subscribe

  • Контрдоводы

    Вот возможные контрдоводы на мой вчерашний пост о войне и политике. Разумеется, война – вещь нехорошая, это крайний способ ведения…

  • Ставки

    В дневнике Блока за 1917 год есть запись о его разговоре с солдатом, «который хорошо, просто и доверчиво рассказал мне о боевой жизни... как…

  • Самсон

    У Советского Союза была «великая идея», которую он мог дать миру, как некую надежду, как мощный эксперимент, страшную и работающую…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments