Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Once upon a past - 4

ВОЛОСЫ. 1982

Новые кухни новых знакомых, заговорщический блеск в глазах, когда меня брали в оборот и вели куда-нибудь, где сегодня делалась жизнь.
Деревянный дом на Кропоткинской, сохранившийся по какому-то недоразумению среди новых, каменных, вроде тех, из сказок Гауфа, которые появляются и исчезают, не имеют номеров и к которым может провести только специальный проводник, вроде Васи, затащившего нас сюда, меня и Алика Олисевича, ортодоксального хиппи из Львова – в индейской куртке с бахромой и в джинсах, где заплат было больше, чем штанов, в гости к некоей Лой, и даже не в сам дом, а в полуподвальный, попросту подземный этаж, и где я неожиданного нашел странных людей, обязанных обитать в этом странном месте. Одиночки здесь снимали комнаты за 16 рублей. Сопутствующая запутанная планировка, настоящая кафкианская нора. В этом едва ли не подземелье, с неработающей печью, с деревянными полами, старыми обоями по треснувшим стенам, окошком под потолком, огромным комодом, иконами, порванным диваном с помойки – я вдруг почувствовал себя спокойно и на месте, словно покой и складывается из таких составляющих!
Пока бывшая наркоманка Лой рассказывала, как ездила по монастырям, я думал о том, как все же разнообразна жизнь: вот люди, почти мои ровесники, но уже крещеные, верующие, сменившие несколько вер, бывшие богемой, революционерами и экспериментаторами, ставшие ортодоксами, но не прервавшие контактов с волосатыми, чего-то все ищут, нового снадобья, новой дорогой реальности, агитируют за нее со страстью неофитов.
В Системе то и дело случались люди, которые так страстно и прямолинейно агитировали за любимые твои идеи, за Бога, пацифизм, диссидентство, что сразу, в пику им, из-за рефлекса противостоять любому внушению, хотелось стать или изображать из себя атеиста, воинственного агрессора и комсомольца 30-х.
За этим люди и шли в Систему: со страстью что-то делать, проповедовать, гореть, быть фанатиком среди таких же фанатиков, пусть и других идей, готовых хотя бы слушать тебя.
Эта среда завлекла, оглушила красками и возможностями, богатством характеров. Чем нелепее был вид, вздорней поведение и неразумнее мысль – тем было интереснее. Многовариантность, обсуждаемая, оспариваемая, защищающаяся – санкционировала поиски и извлечение непомерного корня. Мир удивительных судеб, игры и мудрствования, восторга, непосредственности, трагедии, опустошенности, ярости, израненности, эйфории, бреда, богоискательства, простоты, завернутости – мир любви и безумия.
“Все новое ходит на слабых ногах”, – говорил Заратустра.
Наши родители, “предки”, “перенса”, старшее поколение, “обыватели”, утвердившиеся на своем месте и в своем времени, успокоившиеся и мудро покорившиеся обстоятельствам, единодушно и стихийно – видели опасность там, где мы видели максимальную радость. Утопизм и инфантильность, паразитизм и легкомыслие, безответственность и равнодушие к своим родителям, к своей судьбе, к своему государству. “Я служу, ты служишь, мы служим”, – молитва и идеал ловкой, изворотливой, испуганной добродетели. Здесь они обретают ноги и самоощущение. Порядок – их стихия. Беспорядок – их порядок, так как кем-то утвержден.
Так говорил Заратустра, волосатый и бородатый хичхайкер, самоученый философ и бунтарь по призванию…
Тут много говорили и поощряли на поиски недоступных наркотиков (абстрактно проклятых и потому притягательных). Впрочем, больше теоретически.
– Приезжаем мы летом стопом во Львов. Встречаем львовского волосатого. Он первым делом: “Колеса есть?” Мы ему: “Нет”. “Трава есть?” “Нет”. “Кукер есть?” “Нет”. “На чем же вы торчите?!” – смеется Вася.

Они играли на гитарах, стебались, прикалывали друг друга, без конца травили телеги, вспоминали, утрируя и преувеличивая, словно актеры, и я удивлялся, как можно быть такими веселыми, когда жизнь такая грустная?
Они рассуждали о добре, бескорыстии, добровольных жертвах, вплотную и стихийно приблизившись к христианству (впрочем, как и к буддизму). Общение с ними давало мне много мыслей – с разных неожиданных сторон.
Они говорили о волосах, бывших их флагом, тестом, пробой, по которой отличают золото. “Снявши волосы, по голове не плачут”, – говорили они (а когда хайрали менты: “Волосы не ноги – отрастут”). Они называли их антенной для соединения с космосом. И уверяли, что еще не выпущены советской промышленностью ножницы, которые их состригут.
(А лепокудрые прекрасноглазые Далилы сидели рядом и преданно слушали…)
Но кроме общих рассуждений у них была и просто жизнь. И опытом этой жизни они всегда превосходили меня, как бы залихватски не витала моя беспочвенная мысль.
И тут не принято было обижаться на успех товарища, даже если он увел твою герлу: мы же все братья, и насрать, что тебя не полюбила герла, главное, что тебя полюбила Система. Даже если созерцание их радости происходит у тебя на глазах в процессе совместной тусовки.
Ошибкой было думать, что я один. Это было высокомерие. И теперь, в этой новой ситуации, куда я влип, я считал, что не изменил себе. Мутации пути, и я был готов рискнуть. Новые друзья предлагали новую грезу. Коллективную и потому более мощную. Мир вновь обретал смысл, потому что умел мечтать о лучшем, чем он сам. Потому что – это тоже были люди пути, без сомнения. Придуманный орден реальных Паломников в страну Востока. Какая разница, один ты тут был или с ними? С точки зрения всего мира ты все равно был один.
Они знали тайные слова, они знали имена предшественников, они знали точные ориентиры.
Прежде всего, им тоже не хватало здесь любви. И они отдавали свою душу и тело таким же одиноким и тоскующим по любви мужчинам и женщинам, пытаясь заполнить этот вакуум – безлюбого детства, безлюбых семей, безлюбой страны.
Сон действительности рождает подполье. В этом заслуга, чистота выбора.
Прежде я избегал всего коллективного, боялся как греха ассоциировать себя с некими “мы”. Мы – пионеры, мы – советский народ, мы – фронтовики... “Мы” было бранным словом. А мои новые друзья им жонглировали, и у них выходило это легко и естественно: мы – волосатые, мы – Система. Это звучало не как: мы – антиправительственный фронт, а скорее – мы инопланетяне здесь.
Но эти инопланетяне не унывали от ужаса своего положения. Они попали в него в такой хорошей компании. Игра стоила свеч: человек получал как все шишки, так и всю любовь, весь опыт взаимоотношений. В этом безлюбом царстве, где само слово любовь от частого и лживого употребления обносилось, – тебя действительно любили. Может быть, не глубоко, может быть, не очень конкретно тебя – а лишь как одного из стаи, но все же любили и сразу и откровенно показывали.
– Мы противостоим им любовью, – говорили они.
Миф – но прекрасный миф. Те, с другой стороны, в него ни капли не верили. Что не мешало волосатым воспринимать план бытия светло и творчески. Они определенно были красивее окружающего фона.

Весной друзья увезли меня с моим мешком проблем во Львов через Киев – смотреть архитектуру, как туристы в странах дальних, бегая по католическим соборам в поисках иноплеменной духовности, и общаться с местной тусовкой.
Во Львове мы ночевали у хорошо знакомого Алика Олисевича в его знаменитой халупке на краю города и у мрачного олдового Пензеля, похожего на калифорнийского хеллз энджелз. Сперва нас было трое: Вася, Лена Приква да я. Потом к нам присоединились Серая и Толик Пикассо.
Квартира Джоника Белого помещалась среди лесенок и внутренних дворов фантастического дома в центре Львова. Город вообще был фантастичен, барочно-европейский, чужеродной столицей несостоявшегося польско-русского католическо-униатского государства на краю карпатских гор, на краю империи, неразобранная декорация бессмысленного древнего изящества и причуды. Архитектурный узор вился и ветвился как живой побег под радиацией солнца и близкой Европы, каждый дом хотел перещеголять другой в изощренности декора и пластичности фасада. Казалось, он вырос сам по себе и сам для себя, без всякой иной роли в чьей-либо судьбе и истории. Только Питер, из видимых мною городов, мог бы с ним сравниться. Но с Питером все было ясно, факт Львова был необъясним.
В Киеве нас приютил безработный актер и писатель Олег Кулайчук, целый день открывавший нам город. Мы были на Андреевской горке у знаменитого голубого растреллиевского собора и смотрели оттуда на улицу и дом Михаила Булгакова, и в огромном желтом Владимирском соборе с великолепными васнецовскими и врубелевскими росписями, более человечными и трогательными, чем все слащавое барокко. В нем я купил и надел свой первый крест. Материя была плотна, насыщена, рушился каземат, в который я загнал себя. Наши разговоры были строги и академичны, словно мы чувствовали, что должны чем-то ответить на брошенный нам эстетический вызов. Мы бы легко могли стать историками и художниками, в нас было довольно любви и страсти, и даже каких-то знаний… Чем ближе к Москве, тем могучей поднимался призрак маразма, собиравшегося здесь, как вокруг магнита. Хотелось, но невозможно было остаться, остановиться на полпути...

 
Tags: once upon a past, Беллетристика, Быль
Subscribe

  • Самсон

    У Советского Союза была «великая идея», которую он мог дать миру, как некую надежду, как мощный эксперимент, страшную и работающую…

  • Игра

    Говорить о политике, не в интернете, а дома, за чаем – как это старомодно! Будто возвращаешься в проклятый совок! Но тогда это было…

  • Земля и граница

    Все войны на постсоветском пространстве связаны с одним: произвольно установленными границами. Советский Союз устанавливал эти границы исходя из…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments