Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Once upon a past - 5

ИСТОРИЯ ОДНОГО ЗНАКОМСТВА

Очередная сессия кончилась. Тусовка решала, как проводить лето, и пока трепалась и слушала музон. В основном все молодые бурши, мы еще с аппетитом вкушали от Древа Познания, которое одновременно было для нас и Древом Жизни. Я не понимал, чем могу нравиться здесь кому-нибудь? Другие нравились мне гораздо больше. У них был тусовый опыт, автостоп и прочие клевые вещи, о которых они так весело рассказывали, включая отсидки в “Березе”. Кидали мне в объятия пиплбуки, фотографическую летопись малознакомой эпохи. Я приглядывался: безмятежные люди на солнечной лужайке по ту сторону собственности.

Я жил в другой вселенной. Я уже перерос детство. Но еще не дорос относиться к жизни просто, даже привыкнуть по-настоящему к ней не мог, к своему ссыльному Понту.

Мысль не успела развиться до ипохондрии: тусовка вдруг узнала про дачу в Кучино, где уже несколько дней жила Маша, будущая Мата Хари, с маленьким сыном и подругой. И куда, заботясь о ее развлечении, неожиданно для нее самой, вписались мы все.

…Я не помню, чтобы видел ее прежде, например, во дворе моего колледжа, где резвилась нежная поросль волосатых, к которым на свидание являлась вся Москва и даже весь совок. Зато ее мэна, Фагота, высокого, красивого, я видел часто. Я казался тогда себе еще щенком. Потом я был увлечен своей собственной любовью, так что мне вовсе было не до наблюдений. Через пару лет она со своим молодым и прекрасным рассталась, получив в наследство одного лишь ребенка. Тут мы и познакомились.

Я увидел ее в первый раз у Пуделя в большой компании на Пасху 82 года. Там было сорок человек, включая Никодима, пришедшего в черным кителе, такой тайный полумонах-полусектант, усевшегося во главе стола и оттуда кидавшего свои религиозные понты. Это постепенно становилось модно, и он один из первых почувствовал волну. Однако Машу я заметил. Тоненькая девушка в дешевом облегающем свитерке, веселая, легкая и ко всему готовая. Где-то по соседству у нее был ребенок, о котором она любила говорить, ничуть при этом не напоминая мать-наседку, тип, который я не выносил. Сам я от идеи отцовства был бесконечно далек. Я ненавидел этот тысячелетний трюизм, это бессилие разума – быть станком, на котором оттачивается болванка чужой жизни. Я хотел остаться свободным, цельным, возвышающимся над пошлым половым подбором. Владимир Соловьев был моим любимым авторитетом в этом вопросе.

Я в свои девятнадцать лет чувствовал себя старым и снисходительным. Она в свои двадцать два – нет. И она обрадовалась, как радовалась каждому новому брату. При том, что мы не сказали друг с другом ни слова.

…Первый раз я ночевал у друзей, то есть антагонистично “вне дома”. В компании взрослой женщины, у которой был даже ребенок.

Впрочем, эта “взрослая” женщина на чей-то пуританский взгляд вела себя весьма “невзросло”…

Однажды в нашу деревенскую "коммуну" приехали какие-то странные люди, Ник Меркулов и его приятель, драные, обросшие, беззубые, с порезанными руками. Вошли в дом и первый вопрос: нету ли иглы? Есть ли половник? – ушли варить кукнар на кухню.

Потом появились бодрые, довольные. Сели пить чай.

Все тут считали, что у них привязки к наркотикам, а, значит, они не наркоманы. Они-то знали настоящих наркоманов и понимали разницу. Вмазывались лишь для получения дополнительных ощущений. А могли бы и не вмазываться. Умирать бы не стали. Баловство, а не наркомания. Так здесь баловались многие. Впрочем, эти ребята могли считать себя и “наркоманами”, как другие считают себя балетоманами, гордо, с сознанием превосходства. Они видели в кайфе пользу и смысл. Ужас людей предвзятых или непосвященных их смешил.

Я с интересом смотрел на них. Это не были мои домашние хиппи-студенты, чистоплюи и умницы. Это были старые заслуженные тусовщики, изъездившие стопом совок вдоль и поперек, для которых Система была – дом родной, проведшие тысячу часов в ментах и на маковых полях, жившие под открытым небом и на случайных флэтах. Они знали много частностей и веселой чепухи, которой была набита наша жизнь, были немного циничны, равнодушны к внешнему эффекту, и при этом живописны и веселы, как цыгане. Это был какой-то недостижимый идеал, рано разрушаемый смертью или вырождением. Интерес боролся во мне с высокомерием. А что есть у меня? – только нарочитость жеста существа, обнесенного красивой судьбой, чувствующего свою неполноценность и боящегося показать это другим. И меня лишь удивляло, что мы – одно, столь неправдоподобно разные мы были.

Они заразили тусовку идеей эксперимента, и скоро окрестные сады были сильно пообщипаны. Едва ли не каждый вечер люди со смехом уходили на ночную охоту, рвали штаны и опрокидывали заборы, но однажды были наказаны за это, едва не попав в лапы эксгибиционисту, нагишом гонявшемуся за девушками по всему поселку.

Маша вмазалась черной вместе с Ником, – просто так, за компанию, – и ничего особенного не испытала. Ну, что-то вроде того, как в роддоме под промедолом – ее первый трип, отчего роды прошли на редкость безболезненно. Ей было так хорошо, что даже до ребенка не было дела.

“Мамаша, вам не интересно узнать, кто у вас?” – спрашивала сестра. А ей совсем не было интересно – рассказывала она с самоиронией. Все знали и видели, как она любит этого ребенка.

Пробовала она и кукнар, по предложению того же Ника – лечить головную боль, ее вечную спутницу. И помогло: а что, это же тот же опиум. Она вспоминала, как давали опиум ее умирающей от рака бабушке.

Я на кайф не подписывался. Я недоверчив. В отличие от Маши. Маша может себе это позволить – доверчивость. Ведь ее не проведешь – она знает жизнь. Я мог предположить всякое, даже совсем невероятное. Было удивительно, до какой степени я был не от мира сего. И при этом романтичен, словно курсистка, сильно идеализируя некоторых людей. Вот и Машу тоже. Маше я верил. Но моя вера была сурова, аскетична, не допускавшая компромисса, даже легкой шутки, шалости.

Мне было интересно, как она относится к своему бывшему мужу, который так мне когда-то нравился (впрочем, я его мало знал).

– А-а, я хочу его забыть! Он очень милый, очень умный эгоист. Считай, что это просто мой ребенок, мой и ничей больше. К тому же, он никому больше и не нужен. Считай, что так было всегда.

Всегда. Ну да, я же не знал ее другой. В более выигрышном свете. Так было тяжелее – любить ее. Но она вызывала уважение, словно воспитание ребенка, стирка, готовка – ничего не стоили, не портили настроения, не отнимали сил, и ночью она со всеми травила телеги на веранде и курила траву.

Я не понимал, почему люди бросают друг друга, почему вдруг перестают друг друга любить?

Тем более, когда люди такие веселые, открытые и милые, как она.

– Сегодня на детской площадке две бабы ковры выбивают... – делает она свой обычный моноспектакль на тему банального гуляния с младенцем. – Одна другой говорит: “У тебя ковер что! – простой, а у меня ковер со смыслом”. А у нее на ковре оленята в лесу.

С этих пор выражение “ковер со смыслом” стало крылатой фразой тусовки.

Я с радостью предоставлял себя в качестве сопровождающего в ее прогулках с ребенком. Выбегал с зонтиком, увидев, что начинается дождь, а они еще не вернулись.

Трудовые повинности на даче, названной нами "Вилла Пацифик", были добровольными, и каждый сам выискивал, чем помочь или, напротив, как расслабиться и предоставить все делать другим.

Я размышлял о том духовном опыте, который был у нее, и которого не было у меня. В семье ей помогали от случая к случаю – и весь ребенок упал на нее, чего она гордо и добивалась. Все физические нагрузки, бессонницы, болезни, волнения она бодро тащила на себе, не считая это за что-нибудь особенное. Я понял это, проведя с ней и Кроликом несколько дней на даче. Просто наблюдая и слушая ее рассказы. Глядя на ее смирение перед этим беспомощным, ни на что не способным существом, которое властвовало ею как хотело, и Маша с радостью или терпением отдавалась ему во власть. И еще узнал про домашнюю ее жизнь, громадные, непеределываемые дела – она же осталась на иждивении родителей, и делать ей нечего. Магазины, готовка, прачечная – все оказалось ее. Ведь мать так устает, вся семья столько работает, одна бездельница Маша живет припеваючи...

От усталости у нее начались галлюцинации: ей стали являться умершие родственники, а однажды, проснувшись среди ночи, она услышала разговор двух бесов – они пристроились в углу под потолком, над дверью – и обсуждали ее, Машу, зло и издевательски потешаясь над ее очарованностью собой, претензией на ум и какую-то жертвенность.

Таких рассказов у нее было много. Например, про старый и частый кошмарный сон, как она бежит от кого-то опасного, добегает до дома, запирает дверь. На секунду она успокаивается и вдруг видит, как дверь открывается, а за ней – нечто ужасное – на что она не в силах взглянуть. Она кидается, чтобы запереть эту дверь, но она все равно открывается снова и снова. Я вспомнил, что этот же сон видел умирающий князь Андрей в “Войне и мире”, – я недавно читал. За дверью, как известно – смерть.

Полуторогодовалый Кролик, которому тоже не стригли волосы, отчего он был очень мил, любого взрослого воспринимал как члена семьи. Маша считала, что так и должно быть. Ведь все мы и есть семья! Ирэн (будущая Мадонна) с ним гуляла, Пудель возил на спине, каждый что-то делал для него в пространстве нашего общего дома. Нас было много, а он один. Я тоже приложил руку к воспитанию Кролика: тот поцарапал обои на стене, а потом страницу книжки, которую я читал.

– Да, это идентично, – сообщил я. Кролик удивленно на меня посмотрел, услышав новое слово, а Маша захохотала.

Она смеялась надо мной, а потом рассказала еще один сон, ее первый желто-фи­оле­товый кошмарный сон в пять лет – о погибшей под троллейбусом девочке (она сама?)... И что родилась она слабая и недоношенная, и врачи сомневались, что она выживет. И эти беседующие о ней бесы, и видения умерших... Смерть все время где-то близко от нее. Это, может быть, источник ее мудрости. Не отменяющей, впрочем, игривости и легкомыслия.

У каждого волосатого должна быть герла, как у каждого рыцаря – его дама…

Она показалась мне существом божественным: веселая, мужественная, мудрая, нравственно максималистичная – и еще добрая, чистая, умная, красивая... Не идеальным, но божественным.

Это была девушка, о которой я всегда, мечтатель, мечтал. Сентиментальная, образованная и романтичная. Эмоциональная, с плещущими через край чувствами, не способная ничего носить в себе, раскрывающаяся в ту же минуту в гневе или радости.

Костяк "коммуны" составляли Пудель с Серой, Ирка, ваш покорный, часто приезжали Вася с Приквой, Федор с Леной Экстрасенкой, дочкой Чумака, Дубровский… и куча прочего народа.

Ночами, на дачной веранде под слабые запасы из Битлз и Doors шли бесконечные рассказы про знакомых хиппей: про Москалева, который сидел на стрелке и от нечего делать чирикал в записной книжке разные точечки и черточки. А сверху всей этот абракадабры написал: “план взятия Кремля”. Тут его и свинтили. А когда в записной книжке нашли этот “план”, тут уж потребовали адреса и явки. Москалев попадал в подобные истории регулярно – один раз это кончилось для него плохо: менты его постригли.

Рассказывали и про некоего Радугина, начальника оперотряда по борьбе с хиппи, чье логово располагалось на улице Горького, недалеко от магазина “Березка”, за что и сам отряд получил наименование “Береза”. В шутку для волосатых даже было решили завести специальный самовар: “Вы же все равно здесь регулярно бываете". Волосатые идею одобрили, но на деньги не скинулись.

Тогда же я выкурил свой первый косяк…

Я решил, что мне сейчас предстоит что-то серьезное. Наркотики были из разряда строжайше запрещенных вещей. Настолько запрещенных, что для них даже не было слов. На них словно лежало древнее проклятие, грозящее страшными карами приподнявшему занавес. Ужас переспать с женщиной по сравнению с этим казался пошлостью.

Странный, какой-то раздражающий, терпкий запах. Взял в рот и обжег горло, как кипятком. На глаза навернулись слезы. Я вдруг с удивлением ощутил, что все это уже было, и я отправился на теплое ознакомление с памятью. От этого стало очень смешно.

Говорили об идее…

– Если ты мне докажешь, что в России появился хоть один хипп... – бросил Вася серьезно и все захохотали. – Это как с летающими тарелками: здесь они не летают.

Все уже лежали на полу. Я совал в рот редкие скромные затяжки и смотрел в пол, чтобы не расхохотаться.

– Ну, это не так трудно доказать... – поддержал его Пудель. – Вот как раз недавно приезжал один из Казани...

Все снова упали под дружный хохот…

И тут же, хоть, может, в другие дни, происходили горячие споры о музыке, литературе, философии, сексе, казавшемся на тот момент нам обоим скорее темной, чем светлой силой, хоть на многое мы смотрели прямо противоположно. Она назвала меня грустным зверенышем, маленьким (le petit) зверенышем неизвестной породы, вроде кафкианского. И в какой-то момент, после травы, разговоров и смеха Маша приблизилась настолько, что вдруг заработал механизм притяжения.

Стоять рядом с женщиной опасно, я чувствовал это даже в метро. Может проскочить искра. Еще не любовь, но ожог. Что доказывает, что разнополюсность существует и что человеческая материя действительно стоит на этих магнитных силах любви.

И я уже не мог забыть ощущения – этой близости, открытости, готовности быть обнятой, ласкаемой – когда лежал рядом с ней в постели, ибо мест для сна на даче больше не было, кроме этой относительно широкой тахты, по-монашески – в одежде. Непроизвольно ли это вышло, нарочно, и отойдя, разойдясь, она уже забыла об этом? Может быть. Но не я.

Я должен был иногда ездить в колледж: делать ремонт аудиторий – такова была повинность моего курса в этом году.

Она взяла мой телефон и оставила свой и предложила звонить.

И через два дня звонок: на том конце провода та, о которой я так много думал. Она собирается приехать в гости. Ирэн отпустила ее проветрится – и она не нашла более достойного объекта.

Она хотела посмотреть, как я живу: она считала, что я должен жить как-то особенно. Она считала жилье отражением человека, по которому можно много сказать о хозяине. Снова разговоры, теперь вдвоем, веселые, как у нее принято. У нее свой круг, свой, более богатый, опыт, иной срез жизни (профессорская семья, достойные предки, академические знакомства родственников), брошенный университет, полуветеранские тусовые погоны – это было интересно знать и само по себе, вне всякой связи с носителем информации. Но носитель прекрасно рассказывал. Первый человек, которого я мог сравнить со своей прежней любовью, лишь недавно завершившейся таким фиаско.

Ей нравились оторванные от жизни и непризнанные таланты. Она преувеличивала как их ум, так и их благородство, то есть желание видеть кого-то, кроме себя.

Ночью я вспоминал Машу. Она не выходила из головы. Ее легкость, отзывчивость, ум. Ее тонкие руки, мальчишеские бедра. Ее женскость...

Как святой Антоний, я создавал и уничтожал своих бесов. Но это не был подвиг веры. Я никогда не думал, что женщина может быть так желанна. Любая женщина. Тихое, лирическое, женское... Мне было трудно справиться с лихорадкой, природу которой я связывал с недомоганием. И мне с трудом удавалось вспоминать, что реальное всегда победит идеальное, а я не любил реальное, и поэтому хотел находиться в одиночестве.

Теперь в Москве я узнал или вспомнил, что значит томиться неуверенностью, будто я делаю что-то дурное или запретное, словно собираюсь выпрыгнуть из быстро идущего поезда, и, наконец, взял трубку и позвонил. Маша предложила приехать прямо сейчас. Сомнения сразу рассеялись, все стало просто и ясно…

Она жила в дальнем углу роскошной академической квартиры, среди родственников, книг и хлама длинного хаотического существования ее семьи. Ее мать, наперекор машиному крику: “это ко мне”, вышла на звонок, и, увидев меня, намеренно ждала, пока я поздороваюсь первый, а потом резко повернулась спиной и ушла. И затем каждый раз очень нервно относилась к моим появлениям. Прочие родственники обходили меня стороной, не замечая или опасливо косясь.

Но самое сильное впечатление были – книги. Они вытеснили даже Машу. Я ходил по квартире, как по музею, читая корешки: такое я прежде видел только в букинистическом магазине, да и там не видел. Ее квартира и была огромная книжная лавка: стеллажи, стеллажи… – тут можно было заблудиться и пропасть. Я бы с удовольствием остался тут навсегда – среди любимых книг. Вообще, мои очертания рая смахивали на библиотеку – еще со школы.

Я подумал, как убога должна была показать ей моя любовно, с муками выстраданная по букинистам и из-под полы библиотека на двух полках. Которую она, однако, великодушно похвалила.

Я тоже был не с пустыми руками: явился с пластинкой “Yes”, которой хотел просветить музыкально непродвинутую Машу, для которой Битлз, Роллинги и Doors остались последней истиной – музыкой в ее жизни, как и в жизни большинства хипповых герлов, заведовали их мэны: уж на это-то они годились. Сама она ничего не собирала и не писала. Зато откуда-то у нее была пластинка “Hair”, гениальная рок-опера о прелести волосатой жизни, пластинка “Help”, кем-то подаренный “Pink Floyd” и “Greatest Hits” Боба Дилана, принадлежащий ее матери.

Пока мы сидели и болтали, ребенок дотянулся до проигрывателя и рукой остановил пластинку. Игла стала скакать по ней, как козлик. Никогда эта высокородная пластинка не испытывала такого обращения! Это болезненно кольнуло, но я сделал вид, что мне все равно. К тому же Маша отругала Кролика. А Кролик был премиленький. Взамен она предложила все свои пластинки. Но я не взял, конечно. Я уже знал, что любовь приучает к жертве самыми дорогими вещами. А самая дорогая вещь – это ты сам.

– Моя идея, – говорил я, – это с немногими людьми или друзьями против всего мира. Понимаешь? – завел старую песню.

– Contra mundum, – сказала она. Она улыбнулась, скорее над самой собой. Это не был выпендреж: в Универе она учила латынь.

Она рассказывала, как в Универе приходили из ВЛКСМ, из ГБ, стращали, соблазняли: вступить в комсомол, сотрудничать с органами. Многие от таких предложений не могли отказаться, но не они! “Что вы можете с нами сделать? Вы же просто колода карт!” Слабые, ничего не имевшие, за что уцепиться, – ломались. А у них были замечательные друзья, книги, вся культура. Выгоните из своего университета? Да пожалуйста! В тюрьму посадите? Да нет оснований. А мыслить не одинаково со всеми – ну, это даже здесь не могут запретить. Упечете в дурку? Отлично: спасете от своей же армии и от дальнейших приставаний: почему не такой, почему не со всеми…

Ничего не боялись…

За стенкой постоянным фоном детский голос, переходивший в крик.

– Что? Ах, да... – Она уходит, приходит…

Она смотрит на мои джинсы.

– Ты сам пришиваешь заплаты?

– Да. Как умею.

– Лена великая мастерица. Видел, какие заплаты она ставит Васе? Бабочки, цветочки. Мне ужасно завидно. А еще говорят: заплаты – некрасиво. “Если мой сюртук и брюки, и башмаки еще годны, чтобы молиться в них Богу, – значит, их еще можно носить, не правда ли?”

– Кто это сказал?

– Торо. Мой любимый философ.

Я поднял глаза, словно проверяя, действительно ли эта мысль сорвалась с уст женщины?

Она спокойно и радостно отметила эффект – как хорошо и вовремя это было сказано, тем более, что сама не так давно узнала о Торо, с которым носился по Москве Москалев – один из идеологов Системы. Он так красиво рассказывал о нем! Наш человек! Он отказался сдавать деньги на войну с Мексикой. Эмерсон, когда увидел его за решеткой, спросил: Генри, почему вы здесь? – Уолдо, почему вы не здесь? – ответил Торо.

– Вот, – сказала она со праведным гневом, вернувшись домой от Москалева, – насобирали тысячи книг, а не имеете ни одной стоящей!

– Ты о чем говоришь? – спросила маман, специалист и переводчик.

– О Торо! О Торо! Уолден! Не слышала?!

Каково же было ее изумление, когда маман указала на книгу, которая уже давно стояла у них дома на полке!

– Вместо того, чтобы шляться – чаще бы заглядывала на книжные полки. И не воображала, что все вокруг такие невежды, – гордо сказала маман и удалилась. Маша была повержена. И весело потом это рассказывала. Зато книга пошла по рукам.

– А кто он? – спросил я.

– Он из трансценденталистов. Ты не слышал про них?

– Все мы трансценденталисты. Нет, не слышал. Разве такие есть?

– Были в Америке в прошлом веке.

Я скептически пожал плечами: я считал, что знаю все про трансцендентное.

– Если человек шагает не в ногу с остальными, может быть, это оттого, что ему слышны звуки иного марша? – вновь процитировала Маша.

Как это было верно!

Это была книга оптимистического бунта, наполненная радостью жизни и приятия бытия. Этот борец не ненавидел мир, не боялся его, не презирал людей, не боролся с Богом или правительством – он ни от кого не зависел, и потому у него не было врагов. Он боролся с заблуждениями человеческого ума, их привычками, их глупостью. Но считал, что все можно объяснить. И жить правильно – и сам осуществил образец этой жизни – на берегу озера Уолден.

– Дай почитать, – попросил я.

Это была первая книга из тысячи книг, которые я получил от нее. И я был потрясен ею. После нее я не заплатил ни одного комсомольского взноса.

Прав был Москалев: нужные книги появляются вовремя. Вообще, все в моей жизни появилось вовремя. Может, как и у всех людей. А, может, так было назначено. Некоторым.

Прощаясь, я увидел, как за дверью в большую комнату блеснула голая детская попка, оседлавшая резервуар для писанья. Маленький машин сын. Он сильно перегнулся вперед, рискуя упасть на пол.

На следующий день мы встретились опять, на этот раз у Пуделя. Она попросила нас посидеть с Кроликом. Ей куда-то нужно было отлучиться, а верная Ирка была далеко. Ей казалась, что двоих взрослых мужчин должно хватить, чтобы развлечь или усмирить одного ребенка. Кролик вел себя совершенно спокойно... но только до той секунды, когда за ней не закрылась дверь. Тогда он вывел одну громкую ноту – и не сходил с нее целый час, до возвращения Машы. Мы с Пуделем возили по полу его игрушки, делали игрушки на месте, прыгали перед ним, агукали, пели, читали с трудом вспоминаемые детские стихи, носили на руках… Только что на ушах не стояли, да и на них, по правде говоря, стояли, но утешить ребенка так и не смоги. И с невероятным облегчением сдали назад маме.

Уморенный и обессиленный, я познал, как это трудно иметь детей, и порадовался, что хоть это меня пока не касается. Как я заблуждался…

Пудель, видимо, тоже сделал какие-то свои выводы. Неуверенные ухаживания за Машей сменились бурным романом с Серой.

Tags: once upon a past, Беллетристика, Быль
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment