Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Once upon a past - 16

ТЕРЯ

Сергей Терещенко был книжник и фарисей. Книжник, потому что собирал книги – в масштабах, превосходящих нормальное разумение и возможность прочтения. Фарисей – потому, что с православными он был православным, с меломанами и звездолетчиками – меломаном и звездолетчиком.
У него была достойнейшая жена по имени Таня, гостеприимная, уравновешенная и исключительно справедливая, и не по годам развитая дочь Маша. И, главное, у него был свой флэт на Шаболовке, почти в центре, из магнитного поля которого не могли вырваться московские психопаты и инсургенты. Они сидели круглосуточно вокруг низкого посадочного столика, ели рис из пиал, пили китайский чай, слушали музон, листали редкие книги и говорили о высоком. Флэт был образцовым. Здесь же был устроен полигон мощных химических просветлений.
Теря был доктор психоделии, открыватель калипсола, первопроходец мескалина. На его диване многие люди в первый раз испытали свой полуночный приход и отправились в полет. У него можно было взять самодельные переводы Тома Вулфа, Грофа, Лилли, Лири, Кастанеды, Кизи и пр. У него устраивались застолья на индийский манер, полные карри и церемоний.
У него можно было схлестнуться не на жизнь, а на смерть, выясняя како веруеши с неофитами православия.
Это был период непрекращающихся споров, с большим численным преимуществом противника, их слаженного хора, и Маша теперь была не на моей стороне.
– Я не хочу терять друзей. Что тебе до этого?
Наверное, в этом и правда был какой-то мазохизм – нападать, злить, проверяя новых христиан на смирение, что им плохо удавалось. Ведь им положено было заниматься прозелитизмом и отстаивать истину.
– Наивные благочестивые редакторы земной жизни Иисуса думали, что несколькими жалкими чудесами они смогут доказать его божественность! Что они позволили ему сделать: наловить рыб, приготовить вино, воскресить никому неизвестного мертвого, исцелить нескольких прокаженных и бесноватых. Какая скромность! Бог и Сын Бога явился на землю – и она не потряслась, реки не вышли из берегов, горы не сошли со своих мест, не пали звезды. Он не разрушил ни одного города и ни одного не построил. Даже крушение Иерусалимского храма осталось скорее полемическим преувеличением, не доказанным на деле. И менял он изгонял собственноручно, при помощи плети, как погонщик ослов. Мир явно не хотел переворачиваться под его стопой, а ведь шел-то сам Бог, для которого земля была ничтожной пылинкой в Мироздании. Как у вас все это сообразуется? Мне, наверное, не хватает веры.
– У Исаии сказано, что Он трости надломленной не переломит и не будет слышно Его голоса на улице. Нет в Нем ни вида, ни величия, и что к злодеям будем причтен. Все так и случилось…
– Но у Исаии он назван Рабом Моим, Праведником, насколько я помню, а не Сыном.
– В конце концов, Он сам называет себя в Евангелие Сыном. И говорит про Бога – Отец Мой. Нет оснований не верить Ему.
– Есть основание не верить тем, кто записывал это.
– Кто дал тебе право толковать Священное Писание?
– А кто мне запретил?
Таня встала на мою защиту: действительно, никто не может мне запретить, и надо искать другие аргументы…
– Почему тогда ты веришь одним словам и не веришь другим? Или ты ничему не веришь в Евангелии?
– Верю, многому верю, то есть не верю, а согласен с тем, что там говорится. Но вот когда меня призывают верить… Так же и гадалки делают.
– Если ты признаешь одно, почему не признаешь другое? Ты считаешь, что лучше, чем Господь, можешь отличить правду от лжи?
– Господь или его интерпретаторы?
– Опять то же самое – уже по второму кругу!
– В конце концов, его слова о сыновстве можно понимать аллегорически. Все мы дети Бога.
– Но ты же не получаешь знамений от Господа!
– Куча людей уверяла, что получает их и знает волю Его, которую и выполняет. Вот и Магомет тоже говорил.
– Какая разница, кто там что говорит! Он и Своей жизнью, и пророками подтвердил, что говорит правду, и вся история подтвердила.
– Скорее она подтвердила обратное!..
Для меня, как для пуританина-атеиста, религия была красной тряпкой. Я считал, что в хиппизме не должно быть никаких богов, никаких поклонений и преклонений. Ну, там перед Джимом Моррисоном разве. Хиппи – это дети, которые первые встали с колен. Я ненавидел увлечение такими ветхими формами мышления, как религия. Те, кто сюда пришел, не создают ничего нового, они не освободились. Нашли себе хозяина и околоток. По понятиям которого, ты должен лишь умереть – и должен постоянно думать об этом. А ведь ты еще обречен жить – и это гораздо важнее. Мне были противны сокровища после смерти. Нет ничего противней смерти, и живущие от смерти, позволяющие себе командовать тобой после смерти – вроде глистов, копошащихся в дерьме! Но главное, что они самозванцы, заигрывающие со смертью, ничего в ней не понимая.
Потому что это не имеет ничего общего с их баснями. Это страшно и величественно. Это новое видение всего. Это новая форма свободы, просто ужасной свободы. Церковь – это ненависть к жизни, ненависть к свободе, к возможности спастись самостоятельно, без чьего-то имени на устах, без собачей преданности во взоре. Все хорошее, что было в Евангелие, погибло под пятой церкви, без остатка растворилось в ритуалах и правилах. Для чего нравственность на земле, если все сводится к потустороннему наказанию?..
(Однако я помнил, чем была для меня церковь, еще до хипей. Таким островом инаковости, буфером между мной и реальностью. Как музей, концертный зал, книга… Система… Я тогда хватался за все, что не походило на "реальность", изменяло ей.
Меня удивляло, что в церковь пускали всех, что она вообще почти всегда открыта, как бывает открыта и доступна природа – и, как природа, совершенно бесплатна… Какой-то странный, словно аптечный, запах и покой даже более, чем аптечный. Алчный, суетящийся, бессмысленный мир остался за стеной, в тысяче километров. А этот, внутри, где жизнь текла едва ли не задом наперед, прямиком в прошлое и снизу вверх, – еще не был моим миром, но, может быть, я был готов сделать его своим… Но не сделал.)
Меня упрекали, что я присоединяюсь к официальной пропаганде.
Но какие это атеисты! Это прихвостни официоза, а не атеисты. У них есть точно такая же религия в лице государства, общества, Маркса, Ленина, перед которой они заискивают и считают непреодолимой силой. Они не рассуждают, они все суеверно оправдывают. Хиппи – свободен, у него нет богов. Маленьких перед богом в хиппи не принимают.
– Моя душа закрыта для веры в чудеса, я готов поверить во что угодно, только не в это. А у них на этом все стоит. Ну, и не верю я в рай, как они его изображают. Очень интересно все время возлежать с праведниками и носить белые одежды! Я предпочел бы рай в виде зеленой лужайки, где Хендрикс бы нам играл, Моррисон пел, а мы, старые френды, пыхали бы косяками и тащились.
Маша пока не думала венчаться, вообще повторять все за всеми. Но она чувствительно относилась к тому, что наш свободный союз считают теперь за грех. Для начала мы не были даже расписаны, и я отвергал все планы на этот счет. Я ненавидел даже слово жена, не считал, что теперь у меня есть какие-то обязанности, к которым меня можно принуждать, что я должен придерживаться каких-то форм. "Я считаю тебя не женой, а соратницей по борьбе!" – говорил я как бы в шутку, но на самом деле так и думал. Я, как последний кретин, думал, что оказываю ей тем самым какую-то великую честь. И не замечал, как темнеет ее лицо.
Сократовская мысль о женитьбе не приходила мне в голову: я уже был философ, а, значит, закодирован от счастья.
Да и что такое "счастье"? Сделать карьеру, заработать денег, купить машину, нарожать детей?.. Чтобы ближе к старости понять, как Даса из "Индийского жизнеописания" Гессе, что все это было майей?
Друзья были прозорливее. Они с привычной иронией, которая была их вторым "я", говорили: Система дала тебе все: друзей, книги, герлу... Теперь предлагала веру. А у них теперь был то пост, то праздник. И я как-то не попадал ни в то, ни в другое.
Хорошее в нас перестало быть хорошим. Меня обвиняли в тайном, богопротивном толстовстве. Толстой, Ганди, весь мир неканонических идей был заклеймен и высмеян. Они вдруг сделались очень серьезными и строгими в определении истины, отказались, само собой, от всех наркотиков, вернувшись к душеспасительной водке, завязали с неканоническим вегетарианством и стояли за какую-нибудь запятую вероучения насмерть. Все или ничего! Или я во все поверю и тогда все пойму, даже самое нелепое и странное, то есть воцерковлюсь – как и подобает настоящему христианину, или я скоро во всем разуверюсь, даже в самом прекрасном, в том числе и в Евангелии.
Теперь не редкость стали споры о допустимости слушания Фрэнка Заппы в пост, чтения любой литературы, кроме святоотеческой, о наличии и серьезных последствиях жидомасонского заговора против России. Говорили обо всем том же, что и раньше, но уже совершенно иначе.
Наконец было объявлено, что не только все искусство, наука и прочее, но и сама жизнь ничтожна, ибо преходяща. Я вспоминал старшего брата старца Зосимы: "Жизнь есть рай, и все мы в раю, да не хотим знать того, а если бы захотели узнать, завтра же и стал бы на всем свете рай". Но Достоевский был православный, напоминали мне, и образцом Зосимы послужил оптинский старец Амвросий. Но что в этой фразе такого православного? И не есть ли православие специфическая форма стремления к личной праведности в данной стране? Как в Индии это стремление реализовывалось бы в форме буддизма или индуизма, в Китае – даосизма или чаня?
Конечно – нет, православие имеет абсолютную ценность, как единственная подлинная религия в мире, по великой милости дарованная богоспасаемой России…
К чести друзей – нас так и не отлучили от стаи, в отличие от разных кришнаитов и джизус. Скорее, мы отлучили стаю от себя.

Я не мог понять, что происходит с друзьями? Почему они меняются? Откуда у них появляется эта старческая религиозность – у людей, ничем не обремененных и способных радоваться? Или эта необремененность не принимается сердцем – и оно само себя боится? Они идут в храм не то исповедаться в этом грехе, не то искупить его. Церковь – ведь тоже власть, и она вольна отпустить грех или стращать им. Если перед церковью ты чист, то ты чист вообще, и проблем больше нет. Только надо все время подкармливать себя мыслью о смерти и том свете, чтобы вся конструкция не развалилась от первого нормального солнечного утра…
А потом ты любишь уже не церковь, а свои жертвы, ради нее принесенные…
Боже правый, как они отяжелели, насколько стали серьезны, буквальны, ответственны и суеверны! Несколько лет назад, когда они были студентами, я помню их смеющимися, дурачащимися. Дух банальности и обыденности проник в них. Они ревниво защищали догмы, ненавидели любое исследование священных предметов, открывающее в них иной смысл. Священное это такое явление, которое не терпит доказательств и проверки своего существования (кроме доказательств, сходных с ним самим и доказывающих через одно суеверие истинность другого). Они совершенно не могли стерпеть ни одного критического замечания, так как по недоразумению считалось, что священное не может порождать ошибки и не имеет никакой недостаточности. Они атаковали догматами, пытались разрешить все жизненные трудности через заклятие Христом, одурманивание Христом и трепетом перед буквой закона. Жуткое зрелище.
Они спасали душу для Бога и от Бога, хищного, охотящегося за их душами Бога, стремящегося отправить на мучения и вечный ад каждого случайно согрешившего за свою короткую глупую жизнь, придуманную самим Богом. Люди – это подопытные кролики, с которыми Бог так любит возиться, так ревнует к их душе и к их отношению к нему, им же созданным. Неужели Бог так мелок, чтобы интересоваться каждой случайной мыслью о нем у существа земного, темного, к тому же неспособного вырастить даже волос на своей голове своей волей?.. Религия сама путается в своих противоречиях. Ее внутренняя жизнь – это жизнь в отживших идеях о Боге, требующих для существования – закона и наказания. Бог был надежной уздой для корыстной нравственности, не умеющей оправдаться сама собой и желающей компенсаций за соблюдение тягот закона, за безрассудность фанатичной веры. Требовалась фанатичная вера, которая сцепит народ в некое единство. Это может быть идея о Яхве или идея о торжестве марксизма-ленинизма. Без этого нация рассыплется, власть над ней будет потеряна. С такой практической верой действительно можно идти на костер, но вера ли это свободного человека?

В этом пути я не последовал за ними, более того – отверг, как Ницше своих учителей.
Миша Х., мой старый школьный друг, влек меня в другую сторону.
– Православие – низшая форма бхакти, – утверждал с усмешкой на серьезным лице. Его вера тоже не предполагала веселья.
Буддизм очевидно был свободнее и сподручнее для моей космополитской анархической души. Но он так же презирал земную жизнь, апеллируя к тому, что она полна страданий. Причина которых: любовь и привязанности души, страх и прочие чувства, что, собственно, отличают человека от дерева.
– Видимо, я никогда не обрету ту “свободу”, о которой говорит Будда, мистики, Раджнеш, суфии и прочие, – говорил я Мише. – Я никогда не смогу отказаться от своего “я”, я никогда не признаю, что его не существует. Оно не величественно, не значительно, это маленькое “я”, но оно существует.
Но стоит ли бороться за это маленькое “я”? Не лучше ли отказаться ради большого пробуждения в Целом, в Абсолюте? Но почему, кому оно мешает?
– Знаешь, у меня сложилось впечатление, что это все вызвано страхом перед своим “я”, боязнью своего “я”. “Я”, которое всегда в конфликте, как с человеком, так и с общепринятым. Они окрестили его “эго” и выдают за темное начало в человеке, мешающему как ему самому достичь света, так и другим, страдающим по его вине… У меня совсем другие отношения с моим “я”. Я верю ему. Это моя квинтэссенция, суть моего характера, это тот ответчик за мои симпатии и антипатии, которые вели меня всю жизнь и о которых я лишь теперь, из-за увеличившейся ответственности перед жизнью, стал что-то прозревать…
Я хотел остаться верным, последним бойцом среди руин разгромленной баррикады Второй Системы, искал свое место в поредевшем Автобусе. Я пытался понять, что за роль мне предназначена? Что я могу сказать нового городу и миру, Системе и человечеству? Я понял, что не смогу быть системным музыкантом, то есть делать самое важное и почитаемое в Системе дело. У Системы были свои поэты, вроде Шамиля, писатели, вроде Гуру, художники и музыканты. И все же требовались люди, которые должны были объяснять малолеткам идеологию, посвящать в историю и предания, растолковывать основы.
Я не сидел сложа руки, я искал свою религию (революцию). Много лет я пытался искать истину исключительно логически, соединить рассыпанную мозаику. Теперь я решил познать ее изнутри, экстатически…

Первый раз мы вмазались калипсолом у Тери, открывшего с приятелями это богоданное средство, куда более мощное, чем знаменитое LSD, как я позже убедился.
В состоянии полусна-полугрезы около часа я всем организмом переживал каденции Заппы, ширящиеся, распадающиеся на рукава и воронки, ветвящиеся и пугающие. Ты летел по ним в неизвестность, как по туннелю метро – прямо в звездный хаос...
Мир возвращался удивительно нечувственно. Вползал по-пластунски в сознание, занимал привычные места. Я вернулся в странном настроении и чудовищно уставшим. Будто боролся с безумием и выстоял. И если бы я не победил это безумие – я бы просто умер.
Потом неоднократно я проводил музыкально-калипсольные сессии у себя дома.
Я вдруг опять увидел “истину”, как в дурдоме под циклодолом. Но теперь я мог сказать о ней гораздо больше. Это тоже была потеря. Столкновение с Вечностью, с налимовскими "континуальными полями сознания", о которых проповедовал Миша. И эта потеря была тяжела, тяжелее всего на свете. Зато я вдруг понял, что есть смерть, “испытал” ее несколько раз по диагонали, из угла в угол, как будто чужую квартиру обошел, и стал о многом судить с точки зрения этого опыта. (Больше всего про это в "Охраннике снега".)
Мы отредактировали поговорку: “Не верь никому, кто не прошел Эйсид Тест”. Я поделился с Мишей лучшим, что у меня было – отправив его со своего дивана в открытый космос. Скептический Миша, который читал Кастанеду, но больше верил Плотину, признал, что это сильно цепляет. Хотя и не медитация.
С Машей мы рассуждали о том, что надо заставить всех хоть раз испытать трип, вроде как Кизи хотел влить LSD в нью-йоркский водопровод, и тогда все если не всё, то многое поймут, – о войне, свободе, насилии, жизни вообще, испытают настоящий религиозный опыт – и хоть частично откажутся от той майи, в которой живут.
Вот какая была наша вера.

Tags: once upon a past, Беллетристика, Быль
Subscribe

  • Самсон

    У Советского Союза была «великая идея», которую он мог дать миру, как некую надежду, как мощный эксперимент, страшную и работающую…

  • Игра

    Говорить о политике, не в интернете, а дома, за чаем – как это старомодно! Будто возвращаешься в проклятый совок! Но тогда это было…

  • Великая перезагрузка

    Мало верю, что «западную цивилизацию» – через выдуманную пандемию – готовят к «четвертой промышленной…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 12 comments

  • Самсон

    У Советского Союза была «великая идея», которую он мог дать миру, как некую надежду, как мощный эксперимент, страшную и работающую…

  • Игра

    Говорить о политике, не в интернете, а дома, за чаем – как это старомодно! Будто возвращаешься в проклятый совок! Но тогда это было…

  • Великая перезагрузка

    Мало верю, что «западную цивилизацию» – через выдуманную пандемию – готовят к «четвертой промышленной…