Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Once upon a past - 17

РЕВОЛЮЦИЯ

Летом 85-го как-то ни с того ни с сего в окошке наметились проблески. Для начала произошел фестиваль молодежи, второй после 57-го. Ничего мы с Машей от него не ждали. Ну, опять совок закрутит все гайки, как в Олимпиаду, выселит, выметет сор, нагонит ментов – устроит показуху.
Еще не существовало слова "перестройка" и ни о каких реформах никто не слышал. Новый правитель не внушал ни одной симпатии. Косноязыкий лицемерный болтун. Ну, мало ли их было – и один был хуже другого...
И вдруг город окунулся в какую-то небывалую свободу: все ходили по улицам толпами, даже ночью, тусовались, где хотели, пели песни прямо под кремлевской стеной, у Свердлова (“у Яшки”). Ночью посреди улицы Горького недалеко от "Этажерки" мы наткнулись на тусняк молодых волосатых, заведшихся непонятно как и от каких корней – помимо нас, веселых, восторженных и талантливых, готовых на любые авантюры, на которые наши ровесники уже были слабы. Эти неизвестные хиппи тоже про нас, прежних, почти ничего не знали, слышали неясные легенды, хотя, конечно, не завелись бы сами по себе – значит, были учителя. И обрадовались нам как живым свидетелям. И мы им: словно первые, вымирающие христиане встретили неизвестно откуда взявшихся единоверцев.
Перестройка, наверное, и началась в те дни, по городу повеяло чем-то новым, вроде хрущевской оттепели, вроде счастья для всех даром. Запыленная пластинка с арией про эру Водолея была извлечена на свет божий и вновь поставлена на проигрыватель.
Нас сразу признали за олдовых, за гуру, учителей, требовали руководства. Одержимый идеей человек по прозвищу Принц (ныне парижский художник) рыдал у нас дома от огорчения, что я не веду их немедленно на баррикады, не предлагаю какого-нибудь безумного действия. И мы стали придумывать действия.
Нам стало веселее.

Я всегда чувствовал себя опоздавшим, поздно вставшим и не там, чьим-то последователем, эпигоном, удержателем падающего знамени, ловителем улетающего дыма. Вдруг я ощутил, что нахожусь в первом вагоне событий и живу на линии огня.
Мы не породили ни нового Хейта, ни нового Лета Любви. Все, чего нам удалось – поучаствовать в дне непослушания. Но и этого оказалось достаточным, чтобы кокнулась великая империя.
Мы пытались выжать из Времени все. Мы тянули и растягивали до предела, до последней степени наше “неотносительное” время, и наполняли бесконечным, безостановочным движением межвременье, мертвую зону времени своих перемещений. Время должно было отдать нам все, сокращаясь и вытягиваясь точно в соответствии с нашими потребностями, и мы надеялись, что и это неизбежное опоздание будет не очень заметно, будет компенсировано из резерва. Мы просто срежем угол, нагоним на сне. Все, кто хоть чуть-чуть задержался, друзья и родственники, немедленно отстали и исчезли из виду.
Развитая скорость была такая, что когда подходили и спрашивали о чем-нибудь на улице, я лишь удивлялся, что мы говорим на одном языке. Впрочем, спрашивали все больше старую ерунду: почему такой вид, чем вы занимаетесь и почему вы не любите Советский Союз?
Для уравновешения прекрасного настроения кем-то умным была придумана неплохая проруха – в виде появившихся откуда-то бритоголовых "люберов", "качков" из подмосковного города Люберцы, совершавших налеты на точки сборов хиппарей и разнообразных неформалов, что обещало больший и скорейший успех, чем неповоротливые действия приснопамятной "Березы". Стало разбиваться много голов, особенно когда любера натыкались на тяжеловооруженных металлистов, агрессивных обдолбанных панков, моторизованных рокеров – и самых безбашенных из всех, "индейцев".

Неожиданно в гости заглянул Принц и прямо от двери по своему обыкновению заполонил весь объем бурным потоком непосредственности, что-то рассказывая, о чем-то споря, что-то придумывая. Под конец он вдруг предложил идти на концерт, который будет давать его приятель в подвале, буквально в соседнем дворе.
– Это такой человек! Не, я не буду вам рассказывать, сами увидите. Только – надеюсь, вас не смущает? – он "джизус пипл", но он такой светлый человек, и мне лично дает очень много. Что бы я у него ни спросил, он на все дает ответ. Ведь главное – любовь.
Я сделал скептическую морду.
– Я вижу, вы мне не верите. Честное слово, будет интересно. Он будет петь просто свои песни под гитару. Да вы, наверное, слышали о нем, его многие в Москве знают. Гена Саблин. Он раньше тоже был волосатым. Он и сейчас вполне волосат – в душе. Он говорит, здесь у нас в обычном клоузе и без хаера – легче все делать… А у него главное, чтобы публике рассказать что-нибудь. Поэтому он и хаер постриг.
– Зря постриг, – довольно догматично сказала Маша.
– Что значит "зря"? – огрызнулся я. – Значит, человеку надо было. Кому хаер нужен – носит и все. Это же так просто. Когда человек растил – у него было время подумать. Тогда ему было надо. Потом стало не надо. Захочет – опять отрастит. Это не оскопление. Волосы – вещь демократичная.
– Он же чтобы играть остриг, он мне сам говорил, – добавил Принц.
– Мало ли, что он говорил, – опять брякнул я. – Волосы в жертву идее. Это еще вопрос, что важнее. Они сами идея. Даже больше идеи. Волосы – это состояние свободы. Только свободный человек может носить длинные волосы. Свобода не только в волосах, но волосами не жертвуют, как не жертвуют языком. Волосы – это язык, только его еще надо научиться понимать. У того, кто их носит, они всегда на месте. Никогда настоящий волосатый не пожалуется на неудобство волос, как настоящий вегетарианец – на неудобство вегетарианства. Для него это естественно, он не испытывает никакого соблазна.
– Но он это сделал как бы не ради себя… – опять начал Принц.
– Конечно, бывают такие случаи. При осаде Карфагена женщины остригали волосы для всяких там метательных машин. Можно волосы продать, чтобы спасти кого-нибудь, как в "Отверженных" у Гюго. Но я как-то не подозревал у современного человека такого пафоса. Твой друг должен учить публику оставаться самим собой. Терять-то мы все умеем…
Подвал напоминал лабиринт, давно уже используемый определенного контингента людьми для своих нужд, на всем протяжении открывая комнаты, заставленные драными диванами, увешанные самодельными плакатами, рисунками, фотографиями и украшенные надписями контркультурного содержания. Электрическая лампочка в коридоре была спрятана под рваной корзиной, а в комнате, где все собрались, стены были аккуратно обклеены тарой из-под яиц.
Принц показал нам хозяина подвала: высокого блондина по прозвищу (вроде) Бен. Он шел, полуобнявшись и разговаривая со своим другом, и курил.
Молодой человек, этот самый Гена Саблин, который и был исполнителем, выкладывался довольно законно. Он бил по струнам и бросал в публику свою счастливую улыбку и пел о незадачливом Чарли Дарвине и его хвосте. Ему помогали еще три парня на гитарах и индийских барабанах и герла с флейтой. Слова были незамысловатые и довольно прямолинейные, что любовь – отличная вещь и все победит. Я люблю тебя, ты любишь меня – и все ништяк. Но он пел с энтузиазмом, и публике нравилось.
Комната метров в пятнадцать была переполнена, кому не хватило места – стояли в проходе, все курили, несмотря на отсутствие вентиляции, потом, чтобы, видимо, дохнуть воздуха, вставали и выходили, их места занимали новые. Нашлось много знакомых, некоторых я не видел полгода. Сам Принц появился в комнате где-то в середине выступления и сразу протиснулся вперед, как бы освободив себе привилегированную ложу. Он снова действовал, распоряжался. Его стараниями было приостановлено курение, а скоро и устроен перерыв.
В перерыве я стал браниться Принцу.
– Лажа какая-то! Он, конечно, выкладывается, но что толку? Который ему солирует, неплох. Но все остальное – лажа. Может, для "джизус" и так сойдет. Ему, видно, кажется, что если он поет о любви, то уже все нормально. Но стоит ли петь о любви, когда она некрасива и глупа? Какого лешего нужна такая любовь? Мы злы не от отсутствия любви, а потому что у нас в мозгах дырка и одни простые эмоции. Любовь – тоже простая эмоция. Все эти определения: любовь, горе, восторг – пусты и мало что выражают.
– Какие же эмоции настоящие? – спросил Принц.
– Я на его месте спел бы: "Я люблю свободного человека", как поет Doors. Чувство свободы рождает настоящие и стойкие эмоции. Ты думаешь – мы здесь свободные? У нас нет ни самокритичности, ни каких-то определенных мнений. Думаем, что правда всегда одна. А все зависит о того, кто ей занимается. Можно так заниматься правдой, что будет хуже лжи. И когда нудно поют о любви, мне хочется взять в руки автомат!..

– У меня один закон – никогда не останавливаться. Остановишься – они тебя убьют. Я вне государства, вне системы, вне потребностей. Человеку действительно все время надо бежать от своей привязи. Остановившись – ты погружаешься в болото страха, равнодушия и усталости. Ты начинаешь предпочитать эрзацы и умозрения, упражняешься со сведениями, которые утоляют голод, но не приносят здоровья. Сидящий потребляет блага прогресса в чистом виде, неразбавленными, как уксус, и отравляет себя. Коллекционирует мертвые вещи, не развивая органы сопротивления и органы победы. По-настоящему стоит победить только боязнь жить. Больше всего прогресс помог не здоровым, но больным. Здоровым и раньше было неплохо. Только их было мало. Их и теперь мало. Мы лишь кажемся себе здоровыми, с привитой в детстве оспой. Мы просто редко испытываем болезнь, а когда это случается – пугаемся на всю жизнь. Взамен придумываем нездоровые религиозные потребности, ищем себе храм, ковчег, куда можно укрыться от неправды мира. Хотя неправда мира – это час, который уже прошел. А ты живешь в мире, который только делается. И никто не знает законов, по которым он делается, кроме, может быть, того самого Бога. Нет ни одной книги, которая не обеднила бы человечества, превратившись в единственную. Если человек бежит – значит, он надеется на что-то… В общем, надо брать рюкзак и отправляться в стоп…
– Волошин считал, что заплата – это ничего. Только она должна быть контрастирующего цвета: красная на зеленом, оранжевая на синем.
– Хиппи – тот, кто в детстве не знал любви и мира, и в юности "посчитал себя недостойным" вступать в любой общественный союз, подозревая его ложь и второстепенность. Он выбрал свободный лайф, в котором критерием служат одни моральные возможности братишек, среди которых, как в инкубаторе, проходит основное действие жизни. Волосы, как гусиная лапка, были стихийно выбраны, как знак неприкосновенности.
– Они говорят, что пацифизм – это химера.
– Конечно, весь их опыт: остановки, очереди, начальник, тринадцатая зарплата. У общества нет такой проблемы – пацифизм. Следовательно, нет и такого понятия.
Такие вот были у нас разговоры…

Tags: once upon a past, Беллетристика, Быль
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments