Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Categories:

ДОРОГИ, КОТОРЫЕ МЫ ВЫБИРАЕМ (рассказ)

Богатырь на распутье выбирал дорогу, не задумываясь, куда она ведет, ибо камень-указатель этого и не сообщал, но по сердечной склонности к приключениям, его ожидающим: направо пойдешь – коня потеряешь, налево пойдешь – сам едва ли жив останешься… Видно, указатели дорог в то время – да и сам смысл дороги был не в месте, куда она ведет, но смысл был в ней самой, в том, что человек должен был испытать и перенести. Дорога имела метафизический, а не практический смысл и, собственно, никуда не вела.
Некоторые люди и по сею пору путешествуют подобным образом. Цель странствия – не какое-то место и даже не новое впечатление, их ожидающее. Они и сами не знают, куда и зачем они едут. И в этом для них наибольшее наслаждение. Во всяком случае, когда-то такие люди водились.

Это случилось давным-давно. Стоял февраль, оттепель, на дворе институтские вакации. Петр, будущий физик, кем он и правда едва не стал, пришел на свадьбу своего приятеля. Он был одет в костюмчик, сшитый родителями для такого знаменательного случая, как окончание школы, и который Петя собирался надеть еще три раза: на свою собственную свадьбу, на вручение ему Нобелевки, и на свои похороны.
Там было бестолково и шумно, по-бедному богато, с родителями и с тупым добровольным тамадой из самоуверенных студентов, который все больше пьянел и говорил все длиннее, все более путано и все более тупо. Но его почему-то никто не смел прерывать, ибо говорил человек от чистого сердца и чистой без примеси глупости.
От этого, а еще от того что ему не с кем здесь было поговорить, у Петра возникло неудержимое желание продолжить банкет в каком-нибудь ином месте, например в мастерской его приятеля Марата, что он и сделал, сунув в глубокие карманы своего костюма две бутылки свадебной водки.
Марат не хотел его пускать даже с водкой. Он только что поругался с женой и сам мечтал куда-нибудь свалить. Тогда-то кем-то из них и была высказана богатая мысль – поехать в Питер. Петр там никогда не был. А у Марата в Питере были друзья и его любимая “Новая Голландия”, которую рисовала еще Остроумова-Лебедева. Соответственно, теперь было решено распить водку в поезде.
Денег на билеты у обоих не было. Да и не западло ли тратить деньги на такую дрянь, как билеты, решили друзья, и удачно вписались в вагон без всяких билетов, затерявшись, насколько позволяли обстоятельства, среди пассажиров. Некоторое время они колесили по вагонам, прячась в туалетах и тамбурах, при виде проводника предпочитая делать ноги и все не находя места выпить эту уже не в меру остывшую водку.
– Давай на буферах, – предложил Марат.
Но там было холодно и качало. А тут их, наконец, и поймали.
До Бологова они проехали под арестом в купе проводника. В Бологом их не сдали милиции, как обещали, а просто вытолкали на темный и пустой перрон. Петра в костюме, галстуке и в лакированных штиблетах на тонкой подошве, в которых он ушел со свадьбы. Марат был экипирован чуть лучше: плащ, джинсы и кирзовые сапоги. Наблюдался явный минус, а над крышами висел тот красивый голубой закат, который бывает в морозные вечера ранней весной.
Чтобы согреться они зашли в столовую рядом с вокзалом. До закрытия оставалось пятнадцать минут. Из посетителей были двое работяг: один уже поел и пил компот, второй, белобрысый и широконосый, вяло уплетал пюре. Оба почему-то уставились на них, и Петр почувствовал себя не в своей (летающей) тарелке. Под их осуждающими взглядами, будто они шумели во время собрания или стояли перед телевизором, они быстро выпили теплого чая и ушли.
На автобусной станции, как водится, примыкавшей к вокзалу, где они спрятались от холода и уже совсем было собрались распить водку, авантюре было придано новое направление. Одно из объявлений по репродуктору сильно заинтересовало Петра: ”Бологое – турбаза “Рассвет”...” – услышал он.
– Слушай, в “Рассвете” сейчас живут ребята из моего колледжа.
Решать было некогда. Они настреляли мелочь у попутчиков и вскочили в автобус. Это было даже лучше, чем на станции: во-первых, едешь, во-вторых, тепло. По дороге Петр рассказал Марату про Катю, красивую девушку с длинным еврейским носом, лыжницу и сокурсницу. Она была на турбазе с институтской командой – на каких-то соревнованиях. Приврал немного для силы.
На окраине города автобус остановился, и в него сели пять хмурых рыболовов – в полушубках и со своими ящиками, в которых гулко перекатывалось что-то стеклянное. Через полчаса они сошли в лесу.
В пустом автобусе Петр и Марат докатили до конечной остановки. Здесь их ждало голое заснеженное поле с будкой остановки и закрытый магазин. До “Рассвета” было недалече, километров пять, – утешил их водитель.
– А если нас не пустят? – спросил Марат с небольшим запозданием.
– У них уже не будет выхода, – фаталистки изрек Петр.
– А еще автобус будет? – на всякий случай спросил Марат.
– Нет, это последний, – равнодушно ответил водитель и рванул назад в город.
Слева и справа чернели леса. Огромные яркие звезды на небе и мерцающие огоньки вдали. Они почувствовали себя маленькими, потерянными, заброшенными, как бывает в дальнем поезде ночью среди темных русских просторов, и из всех изобретений цивилизации лучшим кажется дружба, подвергающаяся изрядному испытанию.
А впереди на всю ночь – снежная целина. Так им тогда показалось. Из карманов торчала водка, которую подмывало выбросить, как лишний балласт.
– А ты ее хорошо знаешь? – вновь спросил Марат, пряча в карманы озябшие пальцы.
– Какая теперь разница, – меланхолически ответил Петр, выделывая стихийные антраша. – Хорошо, если я не ошибся местом.
Ему не хотелось говорить, как человеку, наобещавшему уже слишком много. Он брел вперед с равнодушным упорством – лишь бы дойти и убедиться, что все именно так и есть…
На турбазу их, естественно, не пустили. Сторож-татарин на воротах, странно трезвый и неразговорчивый, пообещал спустить на них собак. Марат предложил возвращаться, пешком идти до Бологого, может быть, подвернется какая-нибудь попутка… Петру эта идея не показалась соблазнительной. Он уговорил друга махнуть в метрах ста от ворот через забор. Какое же было их удивление, когда с той стороны забора они увидели молчаливо ожидающего их татарина. У его ног сидела огромная и такая же молчаливая собака. Они попытались откупиться от него водкой, сказали, что они студенты из того же института, опоздали и заблудились, что они члены команды и их ждут, что им все равно сейчас некуда деваться, кроме как замерзнуть в поле.
– Может быть, вы дадите переночевать в вашей сторожке? – с отчаяния спросил Петр.
Сторож ничего не ответил и все так же молча зашагал прочь вместе со своей собакой. Не то это было приглашение следовать за ним, не то он предоставлял им самим решать свои проблемы. Они предпочли второе.
Они обошли здание, влезли через незапертое окно в туалет, и помчались наверх по лестнице.
Внутри было тихо, казалось, все давно уже спят. В холле на третьем этаже Петр вдруг столкнулся с девушкой Галей (или Верой, он не помнил точно), бредущей из ванной с полотенцем и зубной щеткой. Галя (Вера) сделала круглые глаза, прикрыла рот ладошкой и побежала показывать, куда надо прятаться.
В ее номере они-таки имели большой успех. Вкратце была рассказана история и уже доставалась водка – когда Петр спросил, а где, собственно, проживает Катя?
– А, вы к Кате! – воскликнула Галя-Вера и сделала жест рукой, что она все понимает. – Ах, как она обрадуется!
– Они уже спят, наверное, – предположила другая девушка в тренировочной куртке поверх ночной рубашки.
– Ничего, разбудим! Пойдем, покажу их номер.
На цыпочках они подобрались к другой двери. Галя-Вера тихонько постучала. Потом громким шепотом позвала:
– Катя, Саша, вставайте!
Марат вопросительно посмотрел на Петра. Тот поморщился и отвернулся. Из-за двери долго слышалась перепуганная возня, затем дверь открылась. Петр встал подальше, чтобы его не сразу увидели.
– Вот, к вам, – сказала Галя-Вера, гордо показывая на стоящего как столб Марата.
– К нам?! – раздался потрясенный женский голос.
– Ну, да, Петя из четвертой группы!
Петр неохотно вышел вперед.
– Привет.
– Привет, – сказала Катя.
– Привет, – сказала Саша, изящная невысокая блондиночка с короткой мальчишеской стрижкой. – А, тот самый!
Петя вопросительно посмотрел на нее. При определенной натяжке он мог рассчитывать на сомнительную славу в стенах колледжа, основанную главным образом на рискованных пьянках и всяких сопутствующих им приключениях. Да еще на в меру умных, в меру дерзких пикировках с препами по неважным предметам.
– А что вы приехали? – снова спросила Катя, непонимающе глядя на Петра.
– Ну, может, ты нас впустишь? – невозмутимо спросил Петр. До того между ним и Катей была не более чем мимолетная дружба: болтовня на лестнице, танцульки у общего приятеля.
Они с Маратом вошли в комнату. Горела одна настольная лампа. Петр поставил водку на стол. “Как женихи”, – подумал он. Девушки вопросительно смотрели на них.
– А мы к вам, – сказал Петр развязно. – Странная произошла история...
И он подробно и с соответствующими преувеличениями стал рассказывать. По ходу рассказа вновь появились Галя-Вера (Надя, на самом деле) и другая девушка – со стаканами, принесены какие-то неизбежные консервы, открыта водка...
Девушки захмелели, стали петь песни. Петя решил, что все очень хорошо придумал и все складывается весьма удачно. Ему хотелось куража. Среди смеха и сумбурных разговоров в дверь застучали. В поднявшемся переполохе девушки, то и дело прыская от смеха, решали, куда их прятать. Надя с подругой, переодев Марата во что-то женское, куда-то его увели, Петр притворился, что не может никуда идти, и их оставили вдвоем...
Они лежали в соседних постелях. Петя очнулся и начал о чем-то говорить. Они все смеялись, смеялись... И вдруг замолчали.
– Можно к тебе? – спросил он.
– Нет, – твердо сказала Катя.
И тогда Петра заклинило. Он жаловался как ребенок, которого мама оставляет в саду на пятидневку, что-то твердя про любовь, и как он из самой Москвы ехал к ней, как он бежал к ней по снежному полю, как он шел к ней, как он полз к ней... Он не был сильно пьян, и, однако, в крутейшем угаре. Слова и эмоции лились из него, все категоричнее и краше.
Катя, в ночной рубашке, села на его постель, чтобы говорить всякие слова, объясняя, почему нельзя, обещая, что в следующий раз, – что, конечно, было приятно, но в данный момент не очень нужно...
Он взял ее за руку и потянул к себе... Она слегка упиралась, но как бы и ждала, что будет дальше. И ему тоже стало любопытно. Господи, он ничего не умел! Она не больше его. Чего там они натворили – никому не известно, и он не любил об этом вспоминать.

…Утром их с Маратом накормили и потащили на лыжи, выдав за подъехавших членов команды. Марат светился вместе с солнцем – так, что рядом с ним можно было загорать. Беспрепятственно они дали навязать на себя номера.
Он не помнил, с какой стороны в эти лыжи вставлять ноги. Мужик в вязаной шапке щелкнул секундомером. Девушки побежали необычайно ловко, и им с Маратом показалось, что они попали на зачет. Его первая девушка бежала впереди него – и это многое значило... Он падал, посеял палку. Но все еще старался. Впрочем, он уже потерял ее из виду...
Ранним вечером они ехали назад в Бологое на том же самом автобусе. Обоих качало из стороны в сторону, как мыслящий, хоть и неотчетливо, тростник.
– Она ничего, – бормотал многоопытно Марат, – похожа на врубелевскую гадалку...
Петр думал, что все девушки так или иначе похожи друг на друга. Небольшие нюансы в объеме груди, величине бедер и т.д. – не принципиальны. Откуда же возникает это непреодолимое желание? Катя ему, конечно, нравится, но, положа руку на сердце, он бы не смог вспомнить ни одного слова, что он вчера говорил, и что говорила ему она.
Посреди леса в автобус ввалились вчерашние рыболовы. Они были пьяные, веселые и без рыбы...
До поздней ночи они добирались назад в Москву на местных электричках. Холодные и невыносимо трезвые.

Через несколько дней Катя позвонила и вдруг приехала в гости. Она очень красиво оделась, накрасилась и завила волосы, вдруг потеряв все аскетически-спортивное, что прежде его раздражало. Он же был мешковат и стеснителен.
– Что, подвиги закончились? – наконец спросила Катя. – Помнишь, как ты, якобы, бежал ко мне, полз и прочее? Ты всегда так себя ведешь?
Ясно было, что Катя помнит все от первого до последнего слова. Хуже того: помнит и то, что он (он был почти уверен) не говорил.
– Скажи мне честно, эта ночь – это было серьезно для тебя, или так – приключение?
– Серьезно! Конечно серьезно!.. – честно соврал он.
И теперь она бросала на него такие взгляды, будто у них не просто что-то было, а попутно было уже что-то решено. От этих взглядов у него холодело внутри, как у заговорщика, которому предстоит важное задание. Он и сам уже верил, что они о чем-то договорились и как-то объединены, что у них произошло что-то большее, чем случайная связь между телами. Что она что-то знает об его душе, более того, что она уже владеет этой душой.
Он смутился и стал показывать ей свои первые опыты в живописи, небольшие натюрмортики на дешевом картоне, сбацанные под руководством Марата.
Они встречались каждый день в институте и потом куда-нибудь шли. А потом еще созванивались ночью. Катя обижалась, если он не звонил. Со своей стороны она очень внимательно относилась к тому, что он считал для себя важным, слушала его и всегда восхищалась его живописью. Ей нравилось все, что он делает. Нравились его книги, какие-то отрывочные полузнания в тех или других "интеллектуальных" областях, нравилось, что он не такой, как другие студенты их честного технического вуза.
Помимо спорта она увлекалась танцами и была и правда физически весьма привлекательна. Трепетная и зажатая в глубине себя, она потянулась к нему как к тому, кто может ее раскрепостить, покажет среди московских хрущоб парижские бульвары. Ибо была наивна и романтична.
Поэтому вопреки всем природным склонностям при каждом удобном случае она оставалась у него ночевать. И позировать. Больше не осталось никаких препятствий для осуществления его желаний. С нее он написал свое первое ню, и был вне себя от неожиданно открывшихся живописных горизонтов.
Он мечтал иметь любовницу, живопись, шумные выпивоны в мастерских знакомых художников, – в общем, жить так, как положено богеме. Именно тогда он всерьез стал помышлять о карьере художника.
Конечно, он был представлен ее родителям, и им дополнительно понравилось, что он тоже имеет какое-то количество предков, принадлежащих к многострадальной нации. Художнической бороды и волос он тогда не носил и о том, что не прочь поменять карьеру инженера на холсты и краски, не упоминал.
В то время он часто терял голову, был смутен и необуздан, и Кате требовалось изрядное терпение сохранять себя рядом с ним. В ней он ценил ее всегдашнюю разумность и охлаждающую умеренность.
В их короткие ссоры он скучал и уже не мог думать ни о чем, кроме нее, вспоминал, как она всегда была нежна к нему, как хотела быть нужной, вспоминал изгиб ее руки, хрупкой и притягательной, как драгоценность, ее темные, внимательные глаза, падающие на обнаженные плечи каштановые волосы (почему-то он видел ее в своем воображение чаще со спины или сбоку, против света, контражурно). Как все умно, тонко придумано!
– Это женщина моей мечты! – говорил он приятелям, как бы оправдываясь, что не может проводить с ними все отпущенное ему время. – Пропорции точно, как у Мэрилин Монро!
Картин становилось все больше, мастерство явно росло, наполняя хмелем победы. В любви он, благодаря подпольно добытым руководствам, тоже делал успехи… почти полностью забросив институт и занятия. Все это было как-то мелко, игрушечно перед новыми обозначившимися возможностями.
Последние месяцы он чувствовал себя взрослым и настоящим, накануне великого шага: бросить (или не бросить) институт, перейти или не перейти Рубикон, тоненькую речушку, отделяющую его от настоящей жизни и, вероятно, славы, отчего был как пьяный, будто шел и не кончался какой-то праздник – и старательно поддерживал в себе это состояние. Это было даже лучше, чем пить водку. От нее он, впрочем, не отказывался.
В конце весны Катя сообщила, что беременна… – и летом, сдав вопреки всему очередную сессию, они расписались. Стало ясно, что карьера художника откладывается на неопределенное время.
Ее родители потребовали помпезной свадьбы в классическом стиле – в ресторане, и, как он ни упирался, так и вышло. На свадьбу было приглашено сто человек близких и дальних родственников с обеих сторон. Петр по старой дружбе позвал Марата. В разгар торжества, когда уже все забыли о женихе, Петр и Марат уединились в туалете. Они закурили и отчего-то вспомнили свое зимнее путешествие.
– А ты помнишь тех рыболовов в лесу? – спросил Марат.
– Да, – ответил Петр. И они утрировано посмеялись.
– А до Питера мы так и не доехали! – прыснул Марат.
– Ничего, через три дня мы с Катей туда поедем. Ее предки дали денег... В первый же день в Эрмитаж, потом в Русский…
– А, может, возьмем пару бутылок – и вперед?! – подмигнул Марат.
По лицу Петра пробежала предательская тень. Он вспомнил, как хорошо они путешествовали с Маратом, и что могло бы их ждать, доберись они до Питера. Все было бы так весело и интересно!.. Что-то в нем застопорилось. Было видно, что он не понимает, что он здесь делает, как такое стряслось?
– Ладно, – испугался Марат. – Пошли что ль дерябнем?
Они вернулись в зал: наигранно веселый Марат – и Петр, бредущий за ним с бокалом в руке и бормочущий невнятно:
– Зачем устраивают столько шума из-за того, что люди просто хотят пожить вместе?..
– А если бы мы поехали в Крым? – спросил, чему-то ухмыльнувшись, Марат.
– Я бы женился на хохлушке, – лаконично изрек Петр. И дальше они шли молча.
Tags: Беллетристика, Дороги которые, рассказы
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Заинтересованность

    Так называемая «мораль», «понимание» добра и зла – это вторичный продукт религиозных (мифологических) концепций,…

  • ***

    Критик всегда одинок, Летом, зимой, в промежутке. Ищет повсюду исток Ужаса: в курице, в утке... Критик всегда виноват: Если девчонку…

  • Другой механизм

    Чтобы объяснить странное поведение человека в некоторых исторических ситуациях, например, культурных немцев в Третьем Рейхе, когда упомянутый…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments