Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

В очках

Круг неподвижных звезд - 11




КОНЕЦ ДЕТСТВА

 

Я возвращался домой в глухих сумерках, мрачный, гордый, как кому-то казалось, невыносимо чуждый, погруженный в мысли о своей безответной любви, мимо своих бывших дружбанов, собиравшихся каждый вечер в подъезде, умеренно пьяных, умеренно агрессивных. Ни одного кивка, ни здрасть-пожалуйста, просто не видел их.

И вот однажды в конце октября бывшие дружбаны, некоторые из них страшно выросшие, остановили меня у подъезда. Им хотелось узнать, что я вые…ываюсь? Я стоял с подрамником для проекта, здоровой неповоротливой штуковиной, и не мог понять, чего они от меня хотят? Вдруг один из них объяснил, ударив ногой в зад. Я сказал, что это подло и вошел в подъезд.

И кошмарный стыд пронзил меня. Я решил, что после такого несмываемого оскорбления никак не смогу считать себя достойным рыцарем прекрасной дамы...

Я вошел в квартиру, поставил подрамник, сказал бабушке, что сейчас вернусь и спустился во двор.

Collapse )

 


ВТриЧетверти

Записки из больного дома (часть 1)

 

<Не хочется больше морочить френдов обещанием текста про больницу. Вот он, как он вышел в данных условиях. Ну, и второпях, конечно. Полагаю, что никаких откровений читатели в нем не найдут. Так в наших снах некоторые мысли кажутся верхом мудрости, а по пробуждении мы видим, что это апофеоз банальности или нелепости.

Тяжелая болезнь – вроде сна, искажает реальность до неузнаваемости. Прошло много дней, но мир до сих пор видится мне, словно в гриппе. А больница – началом какого-то нового сюжета. Но вовсе не факт, что это сюжет во что-то выльется, – а не растает как тот же сон прекрасным летним утром.>

 

Записки из больного дома
 

По существу, это эссе о боли, о том, что она нам дает и что забирает. Чему она нас учит. И, конечно, это панорама больничной жизни, как она увиделась моему пристрастному воспаленному мозгу.

 

Боль началась не в тот роковой четверг в конце марта, когда я после ремонта погулял с Лёней по еще зимним Сокольникам, накрытым, однако, весенним небом, а за три с лишним года до того, на Шипоте. Во Львове машину я еще вел сам. С какого-то момента на одесской трассе вела уже М. А я лишь просил у Господа поскорее убить меня и, лежа на асфальте на стоянке у какого-то кафе недалеко от Одессы, грыз железную трубу.

Меня все же довезли до бывшей Еврейской больницы этого славного города, где со мной скверно поговорили, вкололи обезболивающее, сделали рентген за 20 гривен и уверили, что у меня колит. "А от колитов никто не умирал", – с привычным врачебным апломбом заявила дежурный врач армянской наружности.

Так я и уверился, что у меня колит и ничего страшного.

Следующий приступ начался снова на Шипоте, год спустя. Маршрут был изменен, и теперь М. довезла меня в полубессознательном состоянии до больницы города Винница. Занимались мной там еще меньше, чем в Одессе, диагноз не поставили вовсе, вкололи укол и отправили на улицу. Остальную часть ночи я корчился на кровати случайной местной гостиницы, твердо веря, что "от колитов не умирают" и приступ надо просто перетерпеть.

На следующий день приступ и правда ослаб, а еще через день я уже менял сломанный двигатель своей "четверки" вместе с гостеприимным пожилым дядей из-под Одессы, чьи сыновья доставили нас к его дому на тросе.

Следующий приступ был снова летом и снова на Украине, в Севастополе. От медицины, тем более украинской, я не ждал ничего хорошего, поэтому перемогался сам, поддерживая себя ношпой в ампулах, что мне колола М. Я так и остался заложником своего неведения и своего терпения.

И вот дотерпел. В новой квартире на ВДНХ, где я уже ни один месяц делал ремонт, лежа (в отсутствии мебели) на полу…Но это была Москва, и вызванная приехавшей М. скорая в одну секунду поставила убийственный, но верный диагноз: заворот кишок. Конечно, я немного поартачился, вспоминая одесский "диагноз", и что, в конце концов, отпускало, – и поехал.

Первый этаж Больницы №20, что на Бабушкинской, выглядел довольно прилично, но и здесь, как и везде, писанина шла впереди осмотра и хоть какой-нибудь помощи. Осмотр же протекал в своеобразной форме.

 

Collapse )

 

 


В очках

КНИГА ПУТЕШЕСТВИЙ - 4


 Гостиница в Лейпциге. Мерзопакостный совдеп: нет от тебя нигде продыху. В странах так называемой “народной демократии” ты чувствуешь себя, как на собственной кухне. Тут с нами советская тургруппа, одна из многих. Начальственный циркуляр освобождает их руководителей от всякой щепетильности к национальным традициям данной страны или правилам цивилизованного поведения. Во все приличные места он вторгается всем колхозом и делает все настолько по-совдеповски, что хочется выть. Обвислая толстозадая коммунистка-руководитель, словно детям в пионерлагере, сообщает, что в группе сегодня “событие”: “у одного из нас — день рождения”!
Когда-то русский в Германии был традиционный и желанный гость. Он ехал сюда учиться или лечиться. С прошлого века ситуация коренным образом изменилась, и удивляясь повадкам теперешних “русских”, я скрываю, что сам я тоже русский — и от них, и от немцев. Они как общественное мероприятие объявляют день рождения у одного из своей бесчисленной группы-труппы — и хотя бы капельку удивления и естественных эмоций у собравшихся. Ну как же, они же скинулись на подарок — с кровью оторвали от сердца дорогую марку. Подарок действительно скромный, как о том и объявили в речи по бумажке. Иначе как без “речей” и бумажек у нас нигде не могут, словно напрочь позабыв и про память, и про естественный процесс мышления. Такое впечатление, что и этот жалкий текст посылался в Москву, где его литовал штатный цензор. Поэтому его именно зачитывают, чтобы не дай Бог не спороть отсебятины. Запуганное общество приняло это спокойно. Это что! — пражские Зденек с Марушкой рассказывали, как русская женщина-инструктор в Венгрии выводила из купален свою группу военным шагом. Хоть бы кто пискнул! Ведь иначе, чего доброго, больше не поедешь.
Collapse )
В очках

ЯГОДЫ СОЛНЦЕВОРОТА - 4

Фотография 29. ЗАГАДКА

Два мальчика на центральной площади поселка: красивый длинноволосый изящно одетый мальчик с интеллигентными родителями, в шерстяной шапочке с карманом-хвостом. И симпатичный, просто постриженный мальчик с короткой челкой на лбу из-под синенькой фуражечки в каком-то дедовском армяке около продавца открыток за лотком (своего отца, должно быть). Коробейник какой-то, откуда? Все-таки, наверное, я люблю детей, но сродни тому, как люблю живопись на стенах.

Я даже не сразу вспоминаю, зачем я здесь стою? Вернула к жизни женщина из поселкового автобуса:

– Такого встретишь – сама все отдашь!

Collapse )
В очках

DSS - 1. (Рассказ на летнюю тему.)

DSS

 

...жизнь может показаться заурядной, хотя порой бывает прекрасна, потому что обычно ее оценивают – и судят – слишком строго по воспоминаниям, в которой от самой жизни ничего не осталось.

Марсель Пруст

 

Я сидел на работе у открытого окна. И вдруг услышал звук пожарной сирены, в первый миг приняв его за пионерский горн, – и у меня предательски екнуло сердце. Ох уж этот лагерь!..

Мое раннее детство можно назвать счастливым. Хотя в нем не было ничего особенного. Я знал, что мне повезло со страной, самой лучшей, самой большой, самой богатой, завалившей людей счастьем по уши, как грушами, когда все другие люди во всех остальных странах сидят в такой лаже! И какая странная удача, что я родился именно теперь, когда нет войны, о которой и двадцать лет спустя все еще хорошо помнили, например, моя бабка, потерявшая под Берлином мужа, или моя мать, скитавшаяся с ней по стране, и теперь мое государство казалось надежным оплотом – поэтому обломало в одну неделю наглых китайцев на Доманском острове. В этом была явная провиденциальная милость: я мог родиться в другом месте – а родился здесь и теперь. Я был очень правильным ребенком и верил всему, что говорили взрослые по радио и телевизору. "Правильным" не потому, что был пионером-ленинцем, а потому что не признавал права взрослых на ложь. А у нас скоро появился телевизор, я жил в отдельной квартире, ездил летом на море, и по виду все и правда казалось весьма благополучно. И не моя вина, что от этой веры не осталось следа.

И дело вовсе не в том, что мы были уже из другого теста, детьми иного поколения, кому было дано значительно больше и кому пыльные революционные обряды скоро стали казаться канителью, а Америка сделалась привлекательной страной прерий, а потом рок-н-ролла. Нас воспитывали люди лживые и недобрые (я не имею в виду родителей). И лагерь тут тоже сыграл свою роль. Мы, едва признававшие дисциплину вообще, не выносили ее внешние проявления, претендующие на самостоятельное значение. Нам отдавали приказ, а мы должны были наслаждаться самой его формой, словно симфонией. Но у нас очень скоро появился “Битлз”, и даже “Парафраз” “Ариэля” был лучше в тысячу раз официальных гимнов.

Именно его, затертого до дыр, я слушал по лагерному ретранслятору в свое последнее лагерное лето.

 

Collapse )
В очках

Матильда (22)

VII. О ЛЮБВИ

 

Она приехала в Москву раздраженная и полубезумная. И одновременно страстная, готовая что-то искупить и загладить. Антон ни о чем не догадался. Куда там! Он же ни хрена не понимал в людях! Он и сам был почти не человек: ходячий принцип и абстрактное понятие!

И ей с ним жить?! Теперь она уже не сомневалась, что это невозможно.

 

С ней что-то творилось. Она изменилась: говорила по-другому, движения стали другими. Будто она была не здесь, а где-то далеко. Нервная, не смотрела в глаза. "Плохо спала в поезде", – объяснила она.

Она сразу залезла в ванную и долго-долго мылась. Точнее, лежала там. Это место было как буфер между ней и реальностью. За дверью стояла реальность, и выносить ее не было сил. На полке под зеркалом она увидела бритвы Антона. "Вот, если станет совсем уже хреново, есть простой способ. Всегда, в конце концов, есть выход". Это ее успокоило.

Collapse )
В очках

Матильда (10)

На кухне большого серого дома две женщины.

– Я не задаю себе вопрос – почему? То есть не пытаюсь ответить: это естественно или это неестественно? Я всегда знала, что из всего вылупится цыпленок, который не захочет с тобой жить.

– Да-да, мотылек сам полетел обжечь крылышки – уж как водится.

– Они вроде беременны своим повзрослением, их не остановишь лететь.

– На горе матери.

– Но что же мне делать, если она во мне больше не умещается? Она могла бы свить гнездо поблизости, а не наведываться раз в месяц, ничего о себе не сообщая. Она обзавелась своим мирком и тщательно оберегает его. Даже от меня – нет! – только от меня!

Collapse )
В очках

Матильда (7)

III. ЭСТЕТ

 

Летом 80-го знаменитая “чистка” города и униформенные кордоны на всех улицах по случаю Олимпиады вызвали массовый отток из Москвы людей со странной внешностью и неопределенным родом занятий. Часть поехала на юг, часть на север, часть на восток, часть расселилась по ближним и дальним дачам. Ильямуромский шлем над крыльцом, мансарда под острой теремной крышей, плетеная мебель, двухместный стул, напомнивший ей Тяни-Толкая из сказки Чуковского, обшарпанное, промятое с гнутой спинкой массивное канапе, буфет, трюмо, непонятная, запутанная планировка, такая незаменимая для игр. Из города приезжали художники рисовать этот дом...

Collapse )