Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

ворота фиальт

Прототип

Мир – хаос, еще греки знали. В нем есть известные «законы природы»: притяжение, времена года, рождение и смерть – и т.д., но внутри этих общих рамок дует вольный ветер случая, наслаиваются паузы и беды, как в непрописанном сценарии. Нами играет судьба, порой принимающая имя «рока», пинает, как мяч на зеленом поле реальности.
Collapse )
ворота фиальт

Страна мертвых

«Пора валить!» – главный лозунг русской «прогрессивной» общественности последних 50-ти или 200-т лет. И совершенно не важно: ждут ли их там, куда они собрались «валить» – и свалят ли они на самом деле. Главное, что они умеют мечтать – о месте, где все, наконец, как надо – и где их, наконец, поймут и полюбят.
Collapse )
лаевский

Прочность

Испытание – главный информационный канал о самом себе, и главный формообразующий инструмент характера. Пока нет испытания – все мы ничего (хорошие, пушистые). Бывают слишком сильные испытания для незрелой души, поэтому, чтобы не сломаться, надо быть готовым.
Сам по себе и изначально человек слаб, ленив, изнежен, ненадежен, несдержан, в общем, ребенок, полный привычек детства. Человек выходит из него, словно жидкий метал, который можно отлить в любую форму. Если не бить его, не крутить щипцами – он все равно застынет, но вида не будет. И смысла. И чтобы стать чем-то стоящим, ему потребуется новая плавка и ковка.
Collapse )
лаевский

Спокойствие

Как сказал о жизни Сартр: «Все сущее рождаемся беспричинно, продолжается по недостатку сил и умирает случайно». А Шопенгауэр писал что-то типа, что весь организованный мир обречен на жесточайшую борьбу всех против всех (за жизнь и за блага), приводящую к бесконечным страданиям.

В общем, жизнь – странное приобретение, имеющее черты наказания, только не понятно за что? Вся она – череда обид, несчастий, насилия, болезней и, наконец, старости (если не помрешь/убьют раньше) – и смерти, часто мучительной и всегда предсказуемой. «Потому что все дни его – скорби, и его труды – беспокойство; даже и ночью сердце его не знает покоя» (как сказал о человеке еще один мыслитель).

Что может противопоставить этому человек?

Collapse )

лаевский

Пределы контроля

Свобода всегда существует в определенных пределах, в пределах силы, необходимых для ее дыхания. Не бывает неограниченной свободы, как и неограниченной силы, бывает определенная свобода внутри двух необходимостей, в зазоре между ними. Свобода зависит от силы, которой мы обладаем, чтобы раздвинуть зазор, защитить территорию, подчиняющуюся нашим манипуляциям, контролируемую нашими желаниями. Ближайшей и самой главной подобной территорией является наше тело, хотя и эта свобода не безусловна. Чем дальше – тем меньше наша власть, тем она фиктивнее. Соответственно и свобода.

Collapse )

лаевский

Безумный Адам

А. удивляется, что ненормальных людей так мало: их должно было бы быть, с ее точки зрения, гораздо больше (глядя на жизнь).

Армянское радио не согласно. Психика весьма резистентна, она хорошо сопротивляется – и возвращает нас в «норму». К тому же нам свойственно спасительное умение забывать, «learn to forget», как пел Моррисон. Забывать – и прятать травмирующее переживание в подсознание. Откуда оно выходит в снах и психических срывах.

А кто сказал, что много здоровых? Здоровых почти нет совсем! Все страдают от неврозов, хотя это не видно со стороны. Мы же не заглядываем в душу этих, якобы «нормальных», людей. Люди стремятся к норме, вопреки любому своему горю. Ну, или к изображению стремления к ней, потому что: либо боятся отклониться, либо им с ней удобно. А с ней удобно, иначе она не была бы «нормой».

Но внутри каждого человека живет паника. Даже внутри каждого животного. Только оно не знает о ней, не может отследить ее (когнитивно). Животное живет всегда в «здесь и сейчас». Человек живет, где угодно, кроме «здесь и сейчас»: в прошлом, его обидах и боли, будущем и его надеждах. «Сейчас» – самое уязвимое и страшное место…

Согласно «Каину» некоего Байрона – все, что Адам и Ева узнали в раю благодаря своему «преступлению» – это то, что они умрут. Это знание и отличает человека от животного. Человек знает о боли и смерти. Знает о них заранее, то бишь априори. Априорное знание есть наследие культуры, дар познание «добра и зла», когда ребенок первый раз сталкивается с феноменом «смерти» и старается осознать это понятие. И паника – это навеянное «знанием» ощущение, что под ним, человеком, ничего нет! Пустота! Паника – это страх пустоты, смерти, боли.

Collapse )
лаевский

Счастливый

Жизнь – вещь. У вещи не бывает одной стороны, их всегда как минимум две. Это как две стороны горы или две стороны шара. Одна сторона отличается от другой, иначе мы имеем не две стороны, а одну. И одна из сторон нам почему-то приятнее. Например, это освещенная сторона, там теплее… «Добро» и «зло» – это две стороны вещи, без которых она не существует.

Зло, если взять в чистом виде, – это страх, боль и смерть. И живут они для нас на «темной стороне» шара. И соответствуют темной краске в палитре, которой мир на наших глазах рисует сам себя.

Однако, насколько то, что мы считаем «темной стороной» – это «зло»? Например, эгоизм: вроде бы зло или почти зло, что-то в любом случае нехорошее. А без морализаторства – это всего лишь боязнь боли. А еще – инстинктивное право (и долг) жизни защищать себя.

Или самые темные из мест «темной стороны»: боль и смерть, зачем они? Чьи-то гадкие происки?

Collapse )

лаевский

«Я Талиесин», или хеппи-энд




Все древние тексты – магичны (кроме чисто утилитарных). Они отражают не столько реальную историю, сколько историю мифологическую, которая, в свою очередь, отражает еще более древние ритуалы, часто позабытые самим мифом – и потому искаженные (Мелетинский признал бы такой взгляд упрощением. Сам он считал, что миф – это «реактуализация начальных времен», воспроизведение «сакрального времени», когда из хаоса творился космос. Но мне не видится в «наших» взглядах большого противоречия.).

Вот любопытный валлийский текст, приписываемый знаменитому Талиесину:

Я был синим лососем,
Я был псом, лосем, косулей на горе,
Колодками, лопатой, топором в руке,
Жеребцом, быком, телёнком,
Зерном, что взошло на холме.
Меня собрали и поместили в печь,
Я упал, когда меня поджаривали,
И меня проглотила курица.
Девять месяцев я был у неё в брюхе
Я был живым, я был мёртвым
Я Талиесин.

Какой замечательный набор качеств, какое протеистическое пиршество форм! Но что, собственно, хочет сказать легендарный бард (имевший к тому же царское происхождение, как выловленный в кожаном мешке из воды)?

Collapse )
лаевский

Мертвый

Сегодня на берегу в камнях нашел мертвого. Молодого парня, лет двадцати, с длинными волосами, рюкзаком и гитарой. Очевидно, он упал с обрыва, видимо, ночью, потому что накануне вечером его в этом месте не было: я загорал здесь на камнях, в уединенной расщелине, куда нельзя попасть с берега, разве что способом, которым воспользовался парень. Вокруг купались, загорали, обнимались люди, он лежал никем не видимый совсем рядом, и вокруг него кружились мухи. Головой на какой-то ржавой карабельной хрени, на которую я обратил внимания накануне. Сперва я подумал, что это просто упившийся и заснувший турист, но мухи, цвет кожи, ссадины на руках и голове – легко убедили меня в том, во что я не хотел верить.

На берегу я вызвал по мобиле местных ментов, потом долго ждал их, встречал, показывал дорогу, давал письменные показания. Мчсники, два молодых парня и девушка, были на месте гораздо раньше, и их не пришлось вести почти за руку. Заодно я познакомился с начальником севастопольской криминальной милиции…

Еще 10 часов назад он был жив, играл на своей гитаре. И не знал, что с ним будет совсем скоро. До сих пор как-то… как представлю его предсмертный ужас!

Это не первый мой мертвый здесь: несколько лет назад была попытка спасти утонувшего. И про гибель здесь я слышу не первый раз. И на своем опыте знаю, как это бывает: один раз я стал спускаться к морю там, где не стоило этого делать, другой – полез в море в шторм. Оба раза мне повезло. А парню нет.

Мы не бессмертны, хоть мы почти всегда не помним об этом. Живого от мертвого отделяет такая тонкая красная линия, что мы начинаем видеть ее лишь в момент большого несчастья, когда у нас фокусируется зрение. Смерть рядом с тобой – возвращает ощущение существования, его серьезность и почти неправдоподобную хрупкость. Как при такой мощности смерти – мы еще живы?!

Мне жалко этого неизвестного парня. И его родителей, которые еще ничего не знают. Может быть, он споткнулся в темноте, может быть, был пьян или укурен, но он сделал шаг, стоивший ему жизни. Путешествие кончилось для него, едва начавшись. И никто не заметил. Гитара даже не разбилась.

Глупая смерть! Желаю всем менее глупой!

лаевский

Две статьи о Юрии Трифонове (1)

<Трифонов был мой любимый советский писатель и один из самых любимых писателей юности, то есть второй половины 70-х. Поэтому в свой «критический» период я написал о нем (аж) две статьи. Может быть, кому-нибудь захочется прочесть.>


ГЛАГОЛ БЕЗ НАЗВАНИЯ

О творчестве Ю.Трифонова (1925-1981)

Надо ли жалеть о преждевременной смерти художника? Художник умирает как человек, не как художник. Либо он не художник, а кто-то другой. Разве Шекспир умер? Шутите? И даже бесу было известно, что Достоевский бессмертен.

Можно сожалеть о недополученном нами, но это от наивности и пресыщенности. Гений потому и гений, что создал, может быть, один, но абсолютный образец, не членимый на “много” или “мало”, на годы или листаж, как не бывает много или мало бесконечности или вечности. Гениальность — феномен неисчислимый. Его всегда очень много, гораздо больше, чем мы в состоянии постичь или повторить. В этой странной системе отсчета одна строчка и десять томов — равны. А то, может, строчка и побольше выйдет. Это и есть божественная нерациональность мира. Так о чем жалеть?

Пятнадцать лет назад умер Юрий Трифонов, любимый писатель многих советских людей, вне зависимости от образовательного уровня. Простого человека он покорял детальным описанием несложного, но корявого быта и скандальными неустроенными любовями, столь знакомыми и дорогими сердцу. Интеллектуала — копанием в истории и духом оппозиционности.

Collapse )

<журнал “Континент”, №1, 91, 1997>