Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

Армагеддон

Армагеддон закончится в четыре. Часть 4, последняя




Утром Мангуста зовет срочно ехать: должны прийти ученицы, а у нее нет клея для плиток. В Зихроне я привычно караулю и отгоняю машину на стоянке у супермаркета, где как всегда нет места – пока она покупает клей. Моя работа ответственна и благородна. И даже без завтрака.

Дома на веранде ее уже ждут ученицы – и я привычно ухожу гулять, к своему Мамврийскому дубу. По дороге снова вижу газель и коров, словно они всегда пасутся вместе. Над Израилем опять солнце и почти целиком голубое небо, хотя Мангуста предпочла бы облака или даже тучи.

И я, пожалуй, согласен. Это утомительно – иметь все время одно и тоже время года. По глубоко укорененный парадигме сознания – жизнь должна проходить через умирание и воскрешение, переживать мистерию утраты и обретения. Это и есть русская зима, обостряющая чувство жизни, заставляющая с такой пронзительной нежностью любить позднюю неторопливую весну и короткое северное лето.

И этого мне не хватает в странах южных и прекрасных…

 

Collapse )

 

Армагеддон

Армагеддон закончится в четыре. Часть 1


 


Армагеддон закончится в четыре (или Дама с болгаркой)

 

 

 

 

У меня были тяжелые дни и месяцы – в эти полтора года. Я долго ждал приговора, который ни в каком случае не мог быть оправдательным. Это была жесткая очистка прошлого и всего моего нутра. И теперь мне ясно, что без этого – не стоило ехать в Израиль. Надо было ехать туда именно таким – другим человеком, смиренным и отпущенным на свободу. За новой жизнью, новым собой.

Это лучшее основание для похода в неведомые земли и к нежданным приключениям: когда ничто не держит в старых, когда ты никому ничего не должен, ничем не связан и ни один твой поступок не вызовет упреков и не породит вины.

Впрочем, все поступки – это источник возможной вины, череда новых следствий с неизвестным результатом. В любом случае, тут возникает очертание новой судьбы, это первые шаги по новой дороге, затянутой пока полным туманом, что и чарует в ней. И первые шаги должны быть смелы и прекрасны, – ибо от них зависит и вся будущая история. Витязь у камня должен сделать верный выбор.

 

В воздухе теряешь уверенность в себе. Ко всему надо привыкать. Я не летал 15 лет – и что-то постоянно замирает в области шва. Это не страх… Или страх? Но в любом случае тут неуютно. Куча людей, орущие дети. Им тоже здесь плохо, как и мне. А взрослые даже могут есть. Привыкли уже? И никто не смотрит в иллюминаторы. Да там и неинтересно: рыхлые белые облака внизу, синее небо вокруг. А потом мы и вовсе потонули в сплошной облачности, как в молоке.

И Селин грузит своей мизантропией! Вот ведь подходящее чтение: "Путешествие на край ночи". Читал тоже 15 лет назад – и ничего не помню. Да и мудрено запомнить: весь текст на одной ноте, сплошная депрессия и облом. Лишь пара трогательных сцен человеческой доброты, которой сам автор ужасно удивлен.

В самолете кажешься себе маленьким и беспомощным. Самолет израильский – но в нем говорят в основном по-русски. Иногда для разнообразия звучит английский и иврит. Я пытаюсь вслушиваться и понимать (не иврит, конечно). Надо не забывать, что теперь я лечу в настоящую заграницу, где не был все те же 15 лет.

 

Кажется, что декоратор этой части картины не стал особо заморачиваться, создавая новый антураж. Воткнул несколько пальм и успокоился. У меня полное не-ощущение Израиля и заграницы. Может, потому, что говорим с Мангустой (встретившей меня в аэропорту) по-русски. Она в розовом вязанном шарфе, чтобы я отличил ее в толпе. Хорошо, что тут не было спартаковских болельщиков. Своими близорукими глазами я увидел приветственно приподнятую руку, а потом шарф. И уверено встал на след.

– Не сморщенный карлик? – спросил я ее, целуя в щеку. Ведь мы увидели друг друга первый раз. И она точно была не им.

Мы ехали на электричке, за окном была ночь и огоньки. Такой "пейзаж" есть везде. И колонны стоящих в пробках машин на окраине Тель-Авива. Электричка, впрочем, иная, красная, в два этажа, с мягкими сидениями и столом.

Нет, Мангуста не подвела. Она очень симпатичная, открытая, естественная, – мне с ней легко. Это очень важно. И она пристально смотрит в лицо, как я люблю. Тембр голоса сперва удивил, но я быстро привык. Акцент – скорее киевский.

У нее милая улыбка: такой иронический серпик или натянутый лук, – очень детская и доверчивая.

…На станции Беньямина сели в ее авто, потрепанную видавшую виды "субару" – и покатили в магаз за продуктами. Денег у нее нет вообще: на последние она приехала встречать меня в Бен-Гурион.

– Если бы мы не встретились – мне не на что было бы вернуться, – говорит она.

Ух, как безоглядно она живет!

 

 

Collapse )

 

Collapse )
ВТриЧетверти

Середина





Поэт не прав. Насекомые не гудят. Они скрипят, цокают, цыкают, свистят, зинзиверят. Издали им подпевает гортанным кудахтаньем садовая лягушка, которую все принимают за птицу.  
Шум стоит адский.
Кто-то заметил, что Крым лежит на 45 широте, то есть ровно посередине Северного полушария, в равноудалении от областей холода и жары. Вот, значит, отчего всех тянет сюда, хотя полно мест, где теплее и больше комфорта. Кажется, что в этой срединной области ты обретешь и срединность мысли, срединный путь жизни. Что правда, наконец, одолеет тебя – поместив в глубокую колею этой земли, и ты еще поедешь или прорастешь, в общем, что-то сделаешь.
Это все, конечно, иллюзии. Но эти пепельно-охристые дали, этот ветер, полный моря и степи, эти кипарисы, что стоят среди жары и пыли, как колонны Пальмиры, эта сухая трава и изощренный обрыв горизонта, словно кто-то грубо обрезал сушу тупыми ножницами – все это представляет интерес для северных дикарей, летящих испить средиземноморского мифа, как прививку от вековой меланхолии.



 

Чувствую лето

В доме 15 человек, два француза, три собаки. Под спальные места заняты оба достархана, крыша и балкон. Собаки в четыре ночи перелаиваются, каждая со своего достархана.
Известно, куда пустишь пару хиппарей, там очень скоро появится целая коммуна. Ничего, прорвемся. Зато пусть кто-нибудь плюнет мне в лицо, заявив, что тут скучно.

 
В очках

ОХРАННИК СНЕГА - 6 (последняя)


Зима. Темные груды рассыпанных по улице непосед, взметнувших свои серые шеи над сугробами плеч, что покрыли богатыми париками их вековечную плешь, посвятив их всех в безразборное дворянство.

Фонарей не было, я шел по плотному плоскому снегу, и лишь только бдящие окна клали на снег мягкие неопределенные заресничные тени света.

Я ехал в метро, нога на ногу, читал китайцев. Вдруг от дверей ударило перегаром, будто нашатырем в больнице. Не проявляя интереса, скорее краем глаза увидел, как в вагон ввалилась группа парней и девчонок. Стриженые ребята, понтово одетые.

Они уже толкались рядом, и скоро до меня стало доноситься участившееся упоминание слова “дикобраз”.

— А вот анекдот такой есть, — ввернул один.

Дальше смех, и кто-то хрипато:

— Отрастил патлы...

Это было уже слишком. Подчиняясь неумолимому чувству долга, поднял глаза от книги.

 

Collapse )

Путешествие на Шипот и дальше (окончание)


Подобно Пустым Холмам – Шипот в этом году тоже понравился меньше. Пропала новизна. Или не было того настроя, что в прошлом году… В прошлом году настрой был выше крыши – и все удалось. Повторение никогда не бывает полноценным. Это та самая река, куда не удается зайти дважды.
Хотя тут было, на кого посмотреть. Например, нашлась 58-летняя канадка Дениз, приехавшая аж из Ванкувера, где работает почтальоншей. Или Женя Минский, обаятельный чувак с герлой Кристиной. Встретил Пензеля: редкозубый и страшный, в своей знаменитой шляпе, пьяненький, сидел у ручья в ожидании "Лексуса", который где-то надыбал Петя Молдавский – вместе с его хозяином, врубившимся в приключения бизнесменом. Все уверяли, что Пензель с какого-то испугу стал проповедовать украинский национализм и говорить со всеми на мове. Впрочем, он никогда не был моим героем. Все ж таки подошел и поздоровался. Поговорили вполне по-русски.
Я познакомился с ним в 82-м во Львове, когда сам был пионером, а он – уже давно заслужено олдов. Кажется, он таким и родился, сразу олдовым, как Лао-Цзы.
Collapse )
Думаю, с Пензелем мы были такие – очень разные "хиппи". Хиппи постольку поскольку. Поскольку некуда было деваться.
Хороши были "Спелые листья клена", хотя бы потому, что пели не чужое, подобно большинству шипотских музыкантов, а свое. Пусть и тихо, так что Тина с десяти метров заглушала их полностью.
Но лучше всех был Володя из Мукачева, 983-й. Сперва мы с ним и с молодым человеком по имени Про, взявшим на себя роль медика, и еще с кем-то – тащим в темноте вниз к мосту полупанка Пяточка, вечно пьяного белобрысого охламона 20-ти лет, умудрившегося сломать ногу (самое малое, чего он заслуживал). Кот светит нам фонарем. Вокруг сверкают молнии – и, наконец, начинается ливень. Камни потоком катятся вниз в струях воды – и мы едва не с ними, с Пяточком на руках. Кто-то из встречных пиплов сравнил наш спуск с фонарями с летающей тарелкой. Но нам не до смеха: нам надо успеть до приезда скорой помощи. Она ждать не будет. И мы успели. Я оценил мужество этих людей, приехавших в эту глушь по такой дороге и по такой погоде.
Потом большой компанией уселись под нашим тентом, двумя концами привязанным к нашей палатке, к елке, к камням, прячась от ливня. Небеса грохочут, вспышки следуют одна за другой, как на войне, на миг освещая всю поляну и мокрые притихшие палатки. Четыре раза тент срывало ветром, и мы с 983 натягивали его вновь. Прикрывал он нас, в общем, весьма условно, зато нам удавалось поддерживать костер, едва ли не единственный на всей поляне.
Про объяснил, что научился навыкам фельдшера на уроках гражданской обороны в школе. Вот ведь – и от них бывает польза! Каждый год на Шипоте кто-то калечится или заболевает – и каждый раз находятся добровольные спасители и помощники.
У этого двадцатилетнего Про все просто – отсюда и кликуха. Все всегда ему удавалось, и он уверен, что так и должно быть. И будет всегда… Это, конечно, иллюзия. Я предупреждаю его – чтобы он был готов. Нет ничего простого из того, что дается душе (так, кажется, у Бердяева).
Дождь льет стеной, меняя от ветра направление, я кидаю в костер мокрые дрова. Чай и водка для бодрости. Вдруг появляются два совершенно мокрых человека в плавках и спрашивают, не стоят ли тут белорусы? Стоят и в изобилии, а что? Ребята говорят, что нашли в усмерть пьяного белоруса, который не знает, как найти свою палатку. Не наш ли? Я делаю широкий жест: тащите его сюда, поглядим…
Притащили: оказался не наш. Но мы гуманно решили оставить его у себя под тентом на пенке. Я и сам был практически насквозь, хотя моя стопная шляпа 87-го года как-то предохраняла хаер от дождя. Тут 983 проявил себя выдающимся человеколюбом: он снял с безымянного и полубесчувственного белоруса мокрую майку и натянул на него свой сухой свитер, и все приговаривал, когда белорус норовил вновь упасть под дождь: "Ну, ты не прав, белорус должен знать меру!" 
Когда тент снесло в пятый раз – мы махнули рукой и решили его не восстанавливать, а идти спать. Напоследок закутали белоруса в оборванный тент – и так оставили до утра… В семь утра он так и лежал под целлофаном, одни ноги в модных штиблетах торчали наружу, не проявляя признаков жизни. Но проверять не хотелось. Ничего с ним, в общем, не случилось.
 
Зато мы сами встали не в лучшем виде. Дождь лил всю ночь и все утро. Палатка наполовину промокла. Половина вещей тоже. Поэтому решили сниматься и ехать дальше – вниз по карте, к теплу и солнцу.
 
Из разговоров на Шипоте.
Уж не помню кто, может, Варкан Заяц, может, Женя Минский или кто-то еще рассказал, что он где-то слышал или читал, что археологи определяют принадлежность первобытной стоянки человеку или обезьяне – по следам каннибализма. Вот, мол, какой человек плохой!
Я объяснил, что все наоборот. Первобытный человек делал это в ритуальных целях. Человек появился тогда, когда постиг понятие священного. И первым его священным действием и был ритуальный каннибализм. Ели лучших (Кука, например), ели, чтобы самим стать лучше, мощнее, исполненными магических свойств (а не от голода, как в Ленинграде)…
Фещук говорит, что всегда презирал Систему, как все общественное. Я – напротив, всегда уважал Систему, единственное, что в этой стране было хорошего…
 
В общем, поехали вниз по карте (и по дороге).
И тут, как и в прошлом году, у меня разболелся живот. Да так, что машину вела практически одна М. И снова ночная больница, на этот раз в Виннице. Провел полночи в компании блюющего субтильного охранника неизвестного охранного предприятия и здорового отравившегося водкой бугая. Его перло и мотало со страшной силой, словно он первый раз принял психоделиков и был совершенно к этому не готов. И вот он плакался, как девчонка, матерился и все боялся умереть. Жалко было смотреть.
Я лежу на топчане и, когда отпускает, созерцаю лица богов на висящей на стене картинке, где изображен осенний сад.
Потом мы ночевали в местной гостинице. Инвалидом дороги я загружаюсь утром в машину и решаю, что это мой последний Шипот: надоело умирать!
Теперь раздражает все, в том числе мова, которая повсюду слышится и повсюду видится. Это какой-то специальный придуманный язык, чтобы издеваться над русским! Достали, честное слово! Чем он обогатил человечество? – Еней був парубок моторний I хлопець хоть куди козак… Не вижу смысла в существовании этого языка, особенно в стране, где все знают русский…
Когда в середине дня мы выехали на одесский автобан – я почувствовал себя лучше и сел за руль. И врубил на полную, ух, думаю, сейчас птицей-тройкой долетим до Одессы!...
Пролетели мы всего 20 километров, когда раздались странные стуки, пошел дым, удар… и – ручка скоростей приобрела способность двигаться совершенно свободно, не производя никакого действия. Думал: полетела коробка передач или корзина сцепления. Но, открыв капот, увидел, что дело значительно хуже: в двигателе зияла здоровенная дыра, из которой торчал поршень. Масло, знать, таки вытекло, несмотря на все ухищрения горевиаторов. Ничего хуже этого на трассе с нами случиться не могло! Ну, кроме лобового, естественно.
Путешествие, начавшееся без особой удачи, показалось оконченным. До Одессы было двести километров, столько же до Киева. И бесконечные поля подсолнуха вокруг. И никакой машины, которая могла бы взять нас на буксир, как было после Пустых Холмов…
А тогда дружественный маленький "Матис" тащил мой тяжеленный тарантас до Апрелевки шестьдесят километров. Девушка, им управлявшая, делала это (то есть буксировку) первый раз в жизни, поэтому мой трос рвался шесть раз, связывался и снова рвался.
В сумерках в Апрелевке она остановилась отдохнуть. И тут из темноты вышел некто в белом, с тросточкой и в белых перчатках – и спросил: что у нас случилось? Для соблюдения хоть некоторого правдоподобия он представился хозяином близлежащего сервиса. Ушел и вернулся именно с той деталью, которая у меня сломалась (коммутатором зажигания). Я установил его, завелся и поехал в Москву…
Снова рассчитывать на подобные чудеса под ясными небесами Украины – не позволяло чувство реальности. Однако мы стали поднимать руку, надеясь застопить кого-нибудь, кто отбуксирует нас до ближайшего населенного пункта или автомастерской.
И М. удалось это всего через полчаса (пригодились-таки навыки!). Перед нами остановился черный микроавтобус "Фольксваген", из которого выскочили двое молодых людей в трусах. Один, толстый, с магендовидом и крестом на груди, спрашивает: что изображено у меня на капоте.
– Это глаз?
– Да, глаз Бога, – не моргнув сказал я. Плохо он нас хранил, можно было бы добавить, однако – как посмотреть…
Не исключено, что боевая раскраска нашего авто и привлекла их внимание. Как раз за два месяца до того благодаря ей же мы без сучка прошли техосмотр: на станции работал парень-стажер, приколовшийся к марихуановой теме, проиллюстрированной на одной из дверей. Родственная душа закрыла глаза на все недочеты и неисправности, имевшие, впрочем, третьестепенное значение.
– Так что у вас случилось? – спрашивает тонкий. Я, чтобы не пугать, сослался на коробку передач. Мол, до ближайшего сервиса…
Цепляю сперва старый трос, весь в узлах, который тут же рвется. Ребята машут рукой и достают свой. И мы – летим, на ста километрах в час! Не думал, что машины буксируют на такой скорости. Нога немеет, живот крутит и от однообразия задачи все время рубит в сон. Щиплю себя и лью на голову минеральную воду, боясь утратит бдительность. А сервисов все нет и нет. А когда есть – то на них облом. Ребята уже в курсе, что с моей машиной совсем кирдык.
– Ну, значит, надо тащить в Ручейки, к бате, – решают чуваки.
Батя – это не прозвище, это реально их отец, живущий в деревне под Одессой, автомастер-любитель. Правда, он оказался на смене, но нас, вроде, готова принять их мачеха, его новая жена. И тут начинается ливень, такой, что щетки не справляются. Я предлагаю М. пристегнуться и даже пристегиваюсь сам, что никогда не делаю, а Коту сесть строго за ее сидением. На ста километрах в час на мокром шоссе на пятиметровом тросе – всякое может случиться.
Итак, чуваки протащили нас двести километров, свернули с трассы и довезли до двора дома их отца. Здесь мы будем жить. Здесь же и ремонтироваться. Валентина, 56-летняя мачеха, усаживает всех нас за стол. Ее не смущает даже наличие у нас собаки.
А еще говорят, что хиппи – лучшие люди! Нет, надо попадать в такие приключения, чтобы узнавать людей.
Чуваков, кстати, зовут Костя (толстого) и Володя (худого). Они родные братья, хоть не очень похожи друг на друга: Костя говорлив и жизнерадостен, немного прост, Володя – молчалив и несколько угрюм, зато, вроде, и более образован. Утром они выехали из Киева, в котором живут, чтобы доехать до Измаила, где должны были загрузить автобус овощами – и сегодня же вернуться в Киев. Такая у них работа. И, однако, они потратили на нас столько времени, будто оказывать подобного рода услуги на дороги – совершенно в порядке вещей. Собственно, они в этом уверены.
– Не хиппи ли вы? – спрашивает нас Володя. Похож я, мол, на Джона Леннона. Ну, это явный перебор: совсем не похож. 
Валентина наливает всем борща, даже мне, хотя второй день мне даже страшно смотреть на еду.
– У моего у самого язва – и когда болит, то он есть борщ – и проходит, – убеждает она.
В добавление к борщу – самодельная водка. Я не намерен ее пить, но теперь инициативу берет Володя:
– Я сейчас позвоню Шуше, она скажет: можно или нет. А что у тебя за болезнь?
– А кто у нас Шуша? – спрашиваю я.
Оказывается, это его киевская невеста, по совместительству – врач и даже доктор наук. Володя звонит ей по мобиле – и она заверяет, что водку можно пить безбоязненно. Что я и делаю. И борщ ем тоже. После чего прошу дать мне лечь – ибо притихшая было боль вдруг возобновляется с первозданной силой. Я даже пугаю своих благодетелей. Но, однако, через час она так же чудесно исчезает. Так чудесно, что я долго не верю в это. Ни один из многочисленных медицинских препаратов, употребленных в последние сутки, не оказал подобного действия. За это время Валентина подробно рассказала М. всю свою жизнь, изобилующую драматизмом и обломами. Я вообще крайне редко встречал русских людей, не жаловавшихся на жизнь. Само собой, досталось и современной хохлятской политике.
Узнала М., а рикошетом через открытую дверь и я, про ее здешнее хозяйство, кур, индюшек, свинью, огород… Странно, буквально на днях я думал, что апофеоз скуки для меня – это деревенский дом и крик петухов. И вот я попадаю сюда прямой наводкой. И воспринимаю это как несомненную милость судьбы.
 
Я встал в девять утра – и нашел Алексея, хозяина дома, сурового на вид мэна, под моей машиной. Полдвигателя уже было снято. Он пришел в пять с дежурства и, вместо того, чтобы лечь спать, стал возиться с двигателем. К тому времени, как я позавтракал, он снял весь.
Мне удивительно хорошо, просто исцеление какое-то! И вот мы едем с ним на его "двойке" 84-го года на одесский авторынок. Покупать новый двигатель – слишком дорого и бессмысленно. С работой это будет стоить полторы-две тысячи баксов, то есть дороже самой машины. Дешевле бросить ее здесь или продать на запчасти, а самим ехать поездом. С другой стороны, б/у двигатель может оказаться котом в мешке. Но я верю в Алексея. Он находит один, проверяет компрессию. Потом едем смотреть другой – в дом на лимане, где держит склад автохлама человек армянской наружности. Он предлагает б/у из самой, якобы, ГДР! Когда там запретили наши машины – к нам стали поступать запчасти от них. А там-то о машинах заботились! – говорит продавец. Факт, сам видел.
Со всеми автомобильными дивайсами поездка обходится в 600 гринов. После чего мы вдвоем с Алексеем до 11 ночи меняли двигатель. Иногда подходила Валентина, сидела, что-то рассказывала, курила, вздыхала. Я перемазан с ног до морды. Но самым засадным было устанавливать собранный двигатель в капот, а потом кантовать его там с помощью каната через плечо, стоя ногами на капоте, пока Лёша монтировал что-то снизу. А вчера я едва не помирал. Я даже начал отвечать ему на его суржике, на котором он говорит. Он и правда мастер, к тому же крайне трудолюбивый. Простой русский человек в его идеале. Матерится, конечно, как положено русскому мастеровому. Зато почти не пьет. 50 грамм за обедом – и все. Хотел бы написать о нем поэму.
Я даже стал чуть-чуть разбираться в машине, где там у нее генератор, где стартер, и прочая хрень, как все это соединяется и крепится.
Но мы сделали это! "Не двигатель, а огонек!" – довольно говорит усталый Лёша, когда я завожу его и даже откатываю машину на метр из гаража. Это, честно сказать, кажется чудом.
И утром с меня попросили всего 300 баксов. И это включало в себя и жилье, и еду, и "заботу о Ванечке"… Еще и машину помыли, несмотря на протесты. К нам и правда отнеслись, как к родным. Первый ли раз такое? Да нет, со времен стопа, уже четверть с лишним века, я встречаю такую немотивированную доброту, как в другое время и в других обстоятельствах встречал столь же немотивированную злобу. Россия, блин! Общим аршином не измеришь.
Само собой, у меня будут проблемы с чужим двигателем, не вписанным в техпаспорт, но сейчас об это не хочется думать. Главное – продолжать путешествие, перспективу которого я накануне совершенно не прозревал в сгустившемся метафизическом мраке.
У меня осталось две тысячи рублей и двести гривен, как раз на заправку. С этими сокровищами мы поехали в Одессу. По дороге М. воспитывает Кота: вот, как ты злился и плакал, а какие хорошие оказались люди! Ну, теперь он и сам хочет быть таким хорошим, только разве иногда стрелять по всяким шибзикам в компе…
На Отраде солнце, песок, но море довольно холодное. Накануне я позвонил и попросил маму выслать мне сколько-нибудь баблоса для дальнейших перемещений. Теперь выяснилось, что деньги придут вместе с самой мамой, приехавшей на Одесский вокзал как раз тогда, когда мы были на пляже. И вот уже с нею на борту мы поехали в Севастополь…
Думаете, это конец рассказки? Отнюдь.
На окраине Одессы, заглянув в капот, я увидел, что двигатель снова залит маслом. Самым дорогим, с молибденом, купленным на одесском авторынке. Мужик из пункта "Замена масла" смотрит и, как потом перефразировала М. (с моих слов), говорит: сам я помочь не могу, но вот мой меньшой брат!.. То бишь он посылает нас к некоему Коле, своему приятелю… "Знаешь, где оптовый рынок?". Как ни странно, знаю. То бишь, думаю, что знаю, ибо проезжал мимо два года назад. "Ну, вот, за ним, где гаражи начинаются. Дорога там будет делать такую дугу, а от нее пойдет перпендикуляр. Недалеко от улицы Паустовского…" Ну, еду, вот он рынок вроде, море гаражей, "перпендикуляр"… Самое смешное, я этого Колю нашел. Зрительная память плюс воображение – страшная штука!
Коля, среднего возраста серьезный мужик в усах, сказал, что сперва мне надо помыть двигатель, чтобы он мог понять, откуда хлещет. И я поехал на ближайшую мойку, где специально предупредил молодого парня, осуществлявшего процесс, чтобы он не залил мне коммутатор. "Ничего, – пообещал мне парень, – продуем сжатым воздухом, и все будет ОК!.." Его бы устами… После самой тщательной мойки я битый час пытался завести двигатель, несмотря на весь сжатый воздух, тоннами посылаемыми на несчастный коммутатор, спасший нас в Апрелевке. Наконец я установил резервный, купленный после приключений в Калиновом Кусте по совету Михалыча – и поехал назад к Коле. 
"Какой же дурак сделал эту херню!" – лаконично отрефлексировал Коля, глядя на все труды Лёши, то есть на способ, которым он заглушил какою-то трубку, нахально выходившую из ново-старого двигателя. За пять гривен он пошел и заварил мне то, что осталось от трубки, потом поставил на место. И мы снова поехали.
Не буду рассказывать, как нас нафакали в местом кафе-ресторане, куда по несчастью забрела мама, пока я общался с Колей. Это уже слишком, не обсценный словарь не найдет достойного термина… Меня уволакивали из ресторана за руки, чтобы не разгромил!
В испорченных чувствах я помчался по трассе и, наверное, на последнем светофоре в городе стал тормозить. Тормозов, однако, не обнаружилось. Машину крутит из стороны в сторону, словно у нее лопнуло колесо. Как-то удалось не выскочить на встречку и даже не дать никому ни в зад, ни в перед. Вышел из машины, смотрю… Ну, это уже слишком! Левое колесо стоит прямо, правое – глядит в сторону. И до земли висит правая рулевая тяга. Самое глупое, я менял всю трапецию прямо накануне путешествия. В том самом сервисе, после которого началась поганка с маслом.
С помощью откуда-то взявшегося мужика оттолкали машину на ближайшую заправку. Мужик исчез и скоро вернулся, сообщив, что буквально в пятидесяти метрах за заправкой есть СТО. А времени, между тем, семь вечера. Я рванул туда через садик с розами – и нашел пожилого мастера со свежим фингалом под глазом, который признался, что починил бы, конечно, тягу, если бы машина была тут.
Я выкинул все вещи из багажника, достал домкрат, поднял машину, залез под нее и соединил тяги на случайно нашедшемся в инструментах гвозде. Загнул концы и поехал в сервис. Мастер уже собирал вещи в свою тачку и собирался уходить. Но, однако, быстро поставил мне отвалившуюся гайку и шплинт, заодно проверил другую тягу, подтянул тормоза. И все за 20 гривен. А малодушный Кот в это время уговаривал бабушку ехать на поезде, потому что на такой машине ехать нельзя. Я и сам чувствовал, что какие-то силы останавливают меня от дальнейшего путешествия, предупреждают и хватают за руки. И надо бы прислушаться… Да и резина совсем лысая…
Но разве мы слушаем советы сбоку? Поэтому в девятом часу вечера мы рванули из Одессы в Севастополь, и в четыре ночи были на Фиоленте. Самое смешное, я даже не устал. После всех приключений я ощущаю в себе огромную силу. Хотя, увы, на всю жизнь она не дается. И все же, кажется, это был тот самый опыт, которого мне не хватало. Еще одно стеклышко в мозаике.
Вот такая, значит, была эта дорога. Мы ехали сюда с такими трудами, преодолев столько препятствий, и уж, коли доехали, должны тут остаться.
 
 
 
</div>

Почему умирают герои? (Размышление после поминок.)

Почему умирают герои?

Наверное, они умирают тогда, когда они уже не чувствуют в себе силы быть героями. Не чувствуют пафоса биться до конца. Когда моральные обязательства заставляют их остановиться, подумать о других.

И это хорошо. Собственно, это новый круг борьбы, новый уровень инициации (а инициаций за жизнь может быть несколько, одна другой мучительней). А потом уже – понимание языка зверей и птиц.

Не каждый герой может выдержать такое. Самое смешное: герой с одной стороны –  совершенно беззащитен. Он герой – только потому, что не хочет и не может жить в реальности, поэтому готов совершать подвиги. Пафос героя: убейте меня сейчас – пока я не превратился в одного из вас!

Но его не убили (так ему не повезло). Его решили испытать на обыденность. Обыденность – самое страшное искушение героя, и ни один герой не может выстоять против нее. Причем в обыденность может превратиться все, даже самое дорогое. Любимый человек или любимое дело. Герой легко выдерживает великие вызовы (огонь, дыба, тюрьма, четвертование), он не выдерживает мелких: как тот монах, в гробу которого завелись клопы.

Это ситуация, через которую прошли мы все в начале 90-х. Как мы великолепно бились с совком! Горячо и весело. И тут вдруг мы "победили". Судьба бросила нам страшную перчатку: сто лет вы утверждали, что только совок мешает вам стать тем, кем вы мечтаете, – давайте, заборов больше нет!

И тут выяснилась страшная истина: мы нужны лишь тем, кто был с нами в андеграунде. Лишь им нужны наши "истины". И андеграунд, контркультура – не продукт той или иной социальной системы, в силу своего традиционализма или тоталитаризма не дающей самым свободным и креативным элементам человечества заявить себя, а неистребимое свойство бытия, по законам которого "гармонизированный" банальностью эрос и танатос больше не порождают ничего. Больше не борются, больше не задают вопросов. И не могут задавать, потому что главные вопросы остаются за кадром. А на поверхности мы находим в лучшем случае лишь амбиции и материальную реализацию, мозератти, виллы и курорты, как замену счастья для тех, кому не повезло (в отличие от нас).

Когда герой делает чужой выбор – он погибает: как герой и часто – как человек. Возможно, он никогда и не был героем. Наоборот, он был чувствительным слабаком, черпающим силы из готовых идей и ситуаций, доказывающих его полноценность. Иногда слабаки могут сделать гораздо больше, чем "сильные" (без всякой связи с Дао дэ цзин). От отчаяния, оттого, что им деваться больше некуда. Когда кошку загоняют в угол – она бьются, как тигр.

В 90-е нас загнали в новый угол, но мы не поняли этого. Хуже того, мы стали биться в этом углу в одиночку. Вокруг нас больше не было ни хиппи, ни Системы. Дай Бог – был брат в виде жены (мужа). Великие герои гибли как кролики в чистом поле. Те, кто не погиб в силу здоровья, пролонгировал это на десять лет, но не спасся. Помянем их и задумаемся.