Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

лаевский

Две статьи о Юрии Трифонове (1)

<Трифонов был мой любимый советский писатель и один из самых любимых писателей юности, то есть второй половины 70-х. Поэтому в свой «критический» период я написал о нем (аж) две статьи. Может быть, кому-нибудь захочется прочесть.>


ГЛАГОЛ БЕЗ НАЗВАНИЯ

О творчестве Ю.Трифонова (1925-1981)

Надо ли жалеть о преждевременной смерти художника? Художник умирает как человек, не как художник. Либо он не художник, а кто-то другой. Разве Шекспир умер? Шутите? И даже бесу было известно, что Достоевский бессмертен.

Можно сожалеть о недополученном нами, но это от наивности и пресыщенности. Гений потому и гений, что создал, может быть, один, но абсолютный образец, не членимый на “много” или “мало”, на годы или листаж, как не бывает много или мало бесконечности или вечности. Гениальность — феномен неисчислимый. Его всегда очень много, гораздо больше, чем мы в состоянии постичь или повторить. В этой странной системе отсчета одна строчка и десять томов — равны. А то, может, строчка и побольше выйдет. Это и есть божественная нерациональность мира. Так о чем жалеть?

Пятнадцать лет назад умер Юрий Трифонов, любимый писатель многих советских людей, вне зависимости от образовательного уровня. Простого человека он покорял детальным описанием несложного, но корявого быта и скандальными неустроенными любовями, столь знакомыми и дорогими сердцу. Интеллектуала — копанием в истории и духом оппозиционности.

Collapse )

<журнал “Континент”, №1, 91, 1997>

лаевский

Страх




 

Отто Ранк совершенно прав, утверждая, что, покинув материнское лоно, человек оказывается навсегда зажат между двух фундаментальных страхов: страха жизни и страха смерти. («Навсегда», естественно, для самого человека.)

И иногда страх жизни бывает сильнее страха смерти, хотя последний по идее должен уравновешивать первый. Я боюсь жизни лишь в том смысле, что допускаю, что она может довести меня до состояния, когда я предпочту умереть.

Возможно, главное дело жизни – осознать факт собственной смерти (а не просто смертности), увидеть себя по ту сторону всех надежд. То есть мертвым. Потому что единственная несомненная истина, известная нам о самих себе, – это то, что мы умрем.

Проблема не в том, что надо умереть, чтобы познать смерть. Я не о смерти как таковой, а о жизни, знающей о своей смерти. Фрейд считал, что раз смерти нет в нашем опыте – ее нет и в нашем подсознании, а, значит, она не есть источник невроза. Так ли это?

Религиозный человек будут утверждать, что смерти нет вообще («религия – защитная реакция природы против созданного умом представления о неизбежности смерти», – Бергсон). Гордый атеист ловко срежет, что пока есть я – смерти нет (и, соответственно, когда есть смерть – нет меня, то есть и проблемы). Но эти ответы не избавляют от мыслей о ней.

Смерть напрямую связана с жизнью, как начало и конец веревки. Мы окружены смертью, мы носим ее в себе, как бомбу. Она может рвануть в любой момент от перегрева или сотрясения. И даже если мы будем идти крайне аккуратно или вовсе стоять на месте, – она все равно рванет – согласно своему часовому механизму. Эту бомбу нельзя изъять из себя, можно лишь забыть о ней. Пить, ругаться и сходить с ума, маскируя свой страх или неудовлетворенность ролью, не помогающую тебе, тем не менее, легче взглянуть на скорый уход с этой сцены.

Я хочу, как археолог, докопаться до сути, до источника страха, хотя он, кажется, лежит на поверхности. Чтобы взглянуть ему в глаза и понять: чего ему от меня нужно?

Глубоко осознанная смертность уменьшает случайность жеста. Нам, актерам, надо помнить об этом.

В очках

Делириум (рассказ)



<Такой вот рассказик к празднику. Долго с ним бился, и все равно – это, скорее всего, лишь предварительная версия. Если будет критика – тем лучше.>


Делириум

Утром, под ярким солнцем, падавшем сквозь листву на скамейку сада, он, может быть, первый раз за два года почувствовал, что все нормально. Не идеально, но нормально, лучше, чем было прежде. Что это хороший и реальный мир. И он живет в нем своей, вполне допустимой жизнью, в чем бы она ни заключалась. Ему лишь было жаль, что не с кем поделиться этой внезапной радостью. Его счастье было неполным, как бывает, когда в одиночестве слушаешь красивую мелодию. Но если кто-нибудь разделил бы с ним эту странную радость – картинка исказилась бы, как от порыва сильного ветра.

Он уже не сомневался, что все правильно – и правильно, что все кончилось. От этой мысли он вдруг почувствовал невероятное облегчение. Он вспомнил громкий, зашкаливающий пульс той жизни, так что люди почти не слышали друг друга. Они вообще почти не слышали друг друга, во всяком случае, в последние годы. А теперь так тихо! И как это было теперь далеко, словно приснилось ему. А недавно еще так болело! Может, он не добился, чего хотел, но он хотя бы попробовал.

Надо барахтаться, чтобы существовать. "Взрослое" счастье достигается долгими усилиями – и все ради того, чтобы мелькнуть и никогда не повториться. Как кончается все, чтобы, может быть, смениться лучшим. Но для этого надо быть свободным. Поэтому после многих лет жизни он сознательно выбрал одиночество, как самую подходящую ему форму.

Он позвонил по мобильнику сыну, которому исполнилось пятнадцать лет, и который второй год отмечал день рождения без отца.

Потом он решил заняться делом. И вдруг, словно в компенсацию недавнему воодушевлению, впал в уныние – прямо за мольбертом. Не все получалось, но не в этом дело. А в чем – было непонятно.


Collapse )

Армагеддон

Поэзия

 




Когда-то поэзия была летящей и священной (хотя на наш теперешний взгляд, возможно, и занудной, как перечисление кораблей ахейцев). Она была ритуалом, а ритуал был поэзией. Она была священной речью, достоянием жрецов и пророков.
Лишь ощущая в себе этот "жреческий" дух – стоит писать стихи. 
Многие люди способны сносно версифицировать и гладко составлять слова. Но если за ними не видно "священной" основы – все впустую. 
Впрочем, может, удастся рассмешить. Нет, не для того, чтобы развеселить уставших рабов – суть не в этом (увеселением уставших рабов занимается Голливуд). Подмостки комедии – первый уровень ритуала. Это – карнавал, часть священного праздника. Суть которого – представление Трагедии. То есть разговор о жизни и смерти. 
Комедия не знает смерти, она остается вне поля зрения мрачной стороны бытия. Это поле игры и детства, страна невинности. Комедия – завершает действо, ознаменовывая "победу" над смертью.
Но для поэта ритуал на этом не заканчивается. Он должен и дальше созерцать сцены подвигов и гибели героев, страдать вместе с ним. Он в ответе за забытых героев. Он вслушивается в страдание земли. Ему надо перенести это страдание, научиться терпеть его – и так стать свободным. 
Подлинный ритуал – это речь свободных. 
ВТриЧетверти

Dance on fire (as it intends)

Невыносливость к боли – является отличительной чертой истинного интеллигента. Многие, полагаю, и в интеллигенцию идут – как в клуб людей с тонкой нервной организацией, где причинение боли считается дурным тоном.
Но эта отличительная черта или родимое пятно – есть и главный конструктивный недостаток интеллигента. Он избегает приносить страдания другим, но и сам обходит их за километр. Причем он находит страдание во всем: мир недостаточно хорош для него – и он укрывается в воображаемых мирах: науке, искусстве, религии. Он боится жизни с ее смертью и болью. Он ходит по ее краешку, все время цепляясь за фантомы, как за (эмоциональную) страховку. Все его малодушие орет в нем, стоим ему оказаться со страданием с глазу на глаз.
Интеллигент из-за своей болезненной чувствительности склонен впадать в ступор там, где простой человек пройдет, не шелохнувшись. Его слишком развитое воображение обезоруживает его раньше, чем начинается битва. Его жизнь для него слишком ценна, чтобы он не пытался предвидеть все опасности, преувеличив и мистифицировав их.
По этой причине он и плохой сожитель. Он не владеет своими настроениями: любое маловажное вторжение реальности на запретную территорию – и он теряет душевный покой, раздражается, паникует и пытается сделать других ответственным за свои проблемы. А потому третирует их с упорством садиста. От интеллигентского непричинения зла до изощренного садизма – один шаг. Ибо интеллигент – убежденный эгоист, то есть замороченный на своем душевном покое индивидуалист. Слабак, который мало что может сделать сам, но очень много хочет от мира. Он по неизбежности находится в конфликте с жизнью – но, как правило, не умеет сражаться честно. Он впадает в невроз – и называет его искусством и религией. Он создает себе ту или иную "религию" – ибо не умеет жить в реальности. Ибо он труслив.
Поэтому чаще всего и все его искусство худосочно и лживо. Оно происходит из головы, а не из плохо понятой реальности. Оно наследует читанному, а не пережитому. Он же не жил. А если в его жизнь и забредали трагедии, то он пытался поскорее забыть о них, загнав в глубины подсознания, – откуда они отравляют его сны и медитации.
Он мучается и ноет, потому что не может справиться со своим страхом. Он и до старости маленький ребенок, боящийся ответственности, которому нужны игры, поблажки и заботливые люди, за спинами которых ему тепло и нетрагично. И он придумывает те или иные варианты квазиродителей. Для мужчины квазиродителем часто становится жена, для женщины – священник, гуру, психоаналитик…
Младенствующему интеллигенту жутко нравится, что "слабость велика, а сила ничтожна" – ибо он видит в этой "слабости" оправдание своему малодушию. Его радует, что "недеяние – путь мудрого", ибо он видит в этом "недеянии" оправдание своей пассивности. Он и зло не причиняет, потому что боится наказания и боли. Его "нравственность" – это трусость. Наши интеллигенты страшно развращены и безнравственны, когда чувствуют свою безнаказанность. Они дерзко заходят бесконечно далеко в потакании себе, куда навряд ли решатся зайти простые люди, носители "традиционной" морали.
Если простой человек совершает преступление, то, как правило, из-за страсти или аффекта. Интеллигент готов совершить его, как Раскольников, из идейных соображений. И парой старушек он тогда не ограничится. Мир плох – нечего его щадить. Ломать – так ломать!
Лишь долгое упражнение в боли и реальности могут закалить интеллигента. Но он ни за что не согласится на них по своей воле. Поэтому так всегда была благотворна для искусства война и смерть. Они наполняли интеллигента страданием, чем-то подлинным. Он выходил из них преображенным, много испытавшим и прочувствовавшим. Они давали ему опыт и зоркость. Стояние перед лицом боли и танец со смертью – вот, что делает человека человеком.

 

Счастливый атеизм


 

 

Для меня состояние истины – это состояние счастливого атеиста. Почему "счастливого" – понятно. Почему атеиста?

Потому что он один не зависит в своем мировоззрении – от неких воображаемых сил, рулящих миром и им самим, от их милости, активности, интереса к тебе, – существование которых люди принимают на веру.

Существуют они или нет – ему по фигу. Он будет строить свою жизнь, исходя из предположения, что их нет. Что никто ему не помогает, не мешает, что не будет никакого воздаяния и исправленного варианта теперешней жизни, что есть только этот вариант, – и все, что в рамках него происходит, это плод твоей деятельности, плюс некоторая случайность (как плод деятельности других).

Все, что не верифицируется, не обязательно не существует. "Все в воле Аллаха" и "нет никакого Аллаха" – положения одинаково недоказуемые (не "фальсифицируемые" по Попперу, а потому ненаучные). Атеист не будет строить свои взгляды на недоказуемых, лишь предполагаемых вещах. Как умный путешественник не будет не брать теплых вещей и палатку, предполагая, что весь путь не будет дождей и будет дуть устойчивый южный ветер.

Несомненными представляются для него лишь этот мир и эта жизнь, ограниченно познаваемые в силу ограниченных возможностей познания самого атеиста.

Тем, что мы утверждаем, что истина проистекает от богов или что истина = Бог, – мы не делаем истину мощнее, скорее наоборот, ибо утверждаем ее на гипотетическом фундаменте, лишая ее земных корней. Это все равно, как если бы мы хотели сесть на воображаемую табуретка. Пусть эта воображаемая табуретка будет из чистого золота и алмазов – она так и останется воображаемой. А сесть мы предпочтем на кособокую, фанерную – но настоящую.

 

Collapse )

 


ноль и единица

 



40 дней Ирки Мадонны. 40 дней со знаком "-". Грустно это – еще раз вспоминать, как человек едва не сознательно себя убил. И была у него одна эта жизнь – и ту зарезал, словно испытывая противоестественное желание избавиться от нее, как от непосильного бремени. Словно докапываясь, как отец Дванова, а правда ли, что я умру, а правда ли, что смерть настоящая? Смерть настоящая. Для тех, кто не умер. Для умершего она есть чистая иллюзия. Нет собственной смерти, есть лишь собственная жизнь, единица и ноль. И единица эта вдруг устремляется не к другой единице, а к нулю – как к своему единственному возлюбленному. Убегает из дома, обманывает близких – ради новых свиданий, и, наконец, бросив все пожитки, не оставив письма – убегает совсем. 
И вот теперь скачет где-то, обняв мертвого жениха, без имени, без прошлого, без своего отражения в зеркале. Алиса здесь больше не живет – увидев себя настоящую. 
Почему ты лежишь здесь, почему не встанешь? Ты же познал себя, увидел истину… Но что она тебе теперь, что тебе с ней делать? 
Ноль к нулю, прах к праху. Все дальше звенят голоса жизни, растворяются в тумане городские улицы… Цзынь! – бьется об пол чашка. Цзынь! – звенит копыто по ледяной земле. Цзынь-цзынь! – звенит трамвай, словно очерчивая круг твоей великой тишины. 

Записки сиделки 2: смерть

Было б славно, если б на скорбном этом одре, как Эдип перед смертью (в интерпретации Камю) – сказать себе, что все хорошо. Все хорошо… и нормально – и больше не цепляться за эту жизнь. Но освободить свое измученное и бесполезное тело – ради того нового, что еще может у тебя быть. Ну, да, это путешествие будет специфическим и наглухо без возврата. Что ж, надо сказать себе, что эта пьеса закончена, я сделал все, что мог  и, «Коль хорошо сыграли мы, похлопайте и проводите добрым нас напутствием», – как говори император Август перед смертью… Не исключено, что не будет больше ничего, – а, может, будет что-то, никогда не виденное. В любом случае, бунтуешь ты или смиряешься, то, что будет – будет неизбежно. Небытие или какое-то особое «бытие», внеличностное и не имеющее никакого касательства к твоему «я», которое целиком создали эти земные условия. «Я» умрет как и тело. Но, может быть, останется что-то, что было в «я» до «я», и что сохранится и после его уничтожения.

Разве не интересно перейти в это новое «что-то», тем более, когда и вариантов других нет?..

…Ништяк так рассуждать, когда сам не лежишь на этом одре. Да и прими ты это рассуждение за путеводную истину – что толку, если и тело и мозг тебе уже не послушны? А агония длится по своим неисповедимым физиологическим законам, не спрашивая и не интересуясь твоим мнением. Тебе и самому уже не видно, вечер теперь или утро, и что за люди стоят с бессонными лицами над твоей постелью. Тебя, собственно, уже нет. Есть лишь твоя упорно сопротивляющаяся плоть, истончившаяся, полуразвалившаяся оболочка, страдающая непонятно зачем, стихийно и слепо. И никто не знает, сколько она протянет. Но и за эту тень тебя твои близкие костьми лягут, а медики их поддержат.

Во всяком случае, это самортизирует скорбь расставания с тобой. Прощание выйдет растянутым, как сама жизнь, и, как ни цинично, едва не желанным. Когда ты, «новый», умирающий и ужасный – заступил на место воспоминаний о себе прежнем, сильном и прекрасном. Этот «новый и ужасный» умер – что ж, таков закон природы.

Когда внезапно умирает человек, полный сил и свежих ярких воспоминаний о нем – вот трагедия! Ибо его исчезновение словно выбивает из-под тебя ступеньку. Не милосерднее ли уходить долго и мучительно для тех, кто тебя любит?

В конце концов, мы все через это пройдем. Но я все же предпочел бы быстро и сразу, оставшись в памяти сильным и красивым. А там как положит Господь Юпитер.

Трип (отчет, вроде как у Альберта Хофманна)



Сентябри сделали отличный setting, то есть превратили нашу комнату в подобие шатра мага на средневековой ярмарке. Флюоресцирующие нитки через всю комнату, как паутина, картинки, освещенные фиолетовой лампой, свечки, благовония, ковры, подушки на полу… Особое место для ноутбука, вроде алтаря.
Вероятно, 30 или 40 микрограмм псилоцибина на основе Strophana cubenis.
Действие началось минут через тридцать. Никаких визуальных или акустических эффектов. Только физические: легкие судороги, которые скоро прошли, галоперидольная неуемность: то лягу, то сяду… Потом начались чисто психоделические эффекты, попадания в старые картинки, в комикс про сверчка из журнала "Америка" 70-го года, в этот очень симпатичный мне город, по попаданию куда я сразу определяю, что трип пошел. При этом я все время присутствовал в комнате и мог участвовать в разговорах, стоило открыть глаза.
Вдруг я очутился в комнате Тери в 85 году, в момент своего первого калипсольного трипа. Это воспоминание и опыт были очень важными для меня, и я вспомнил все в деталях. Времени больше не было, точнее я был в двух временах сразу. Жалко, что я мог видеть лишь в прошлое. С другой стороны: что брать за точку отсчета? Если считать за настоящее – то время и квартиру Тери, то теперь я был в будущем. И я мог бы рассказать Тере, что будет дальше, что с ним случится… Но я понял, что он и так это знает. Более того, все теперь и есть Теря, весь мир, и я, как его часть. Это он породил его из себя. И я видел, как это делается. Потом я понял, что я и Теря – это одно и тоже. А так же М. и все, кто участвует в трипе.
Поэтому я со всем основанием утверждал, что это я сочинил М. и все ее реплики. И что понятно, что она будет возражать, доказывая, что она сама по себе, а не часть моего трипа или моей фантазии. Но это же опять же в рамках придуманной мной игры. Такую я придумал ей роль. Она была чем-то темным и непонятном в глобальном свете моего трипа – и я углубился в это темное, чтобы понять его – и породил мир. Хотя и это темное, скорее всего, породил тоже я, только забыл когда и зачем? Из мазохизма что ли?
Так мы с ней и играли весь трип. То я ее порожу, то она меня.
Collapse ).

 

Смерть

Недавно еще поздравлял в ряду других Сеню Минского и Настю с рождением new baby, как говорят наши глупые англоязычные друзья. Видел, если это можно так сказать, этого бейбика на Шипоте еще в его счастливой перинатальной стадии. И вот этого бейбика больше нет. Обстоятельств я пока не знаю, да, думаю, это и не так важно. Важны вот такие подставы, которые постоянно подкладывает нам бытие на пустом месте. На днях умерла Сова, теперь Сенин первенец (женского пола). (Это без намека на древние обычаи, столь вредные для первенцев.) Про последнюю государственную смерть я умолчу, так мало она меня взволновала.
Не знаю, прочтет ли Сеня мой пост, но пусть знает, что все договоренности о визите остались в силе: если это вас, друзья, хоть чуть-чуть развеет. А говорить тут больше нечего, да и не скажешь тут ничего. А таких слов, как говорил старец Зосима, я позволить себе, увы, не могу.
В общем, хрень такая, которая лучше всяких слов напоминает, что есть жизнь. Отчего ее стоит еще больше ценить. Любовь