Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

ворота фиальт

Хартленд и чечевичная похлебка

Collapse )
С другой стороны, Россия теперь не самый привлекательный и богатый родственник, за ее плечами столетия кровопролитий, массовых мучительств. Все ее эксперименты провалились. Она не стала ни нормальным Западом, ни православным раем под властью просвещенных монархов, ни светочем коммунистического прогресса. Ее реноме испорчено, ее будущее неопределенно.
Кому охота делить с ней ее скромный кров, когда можно подселиться, хоть под лестницу, в комфортный европейский дворец? Вот если этот комфортный дворец станет уже не таким комфортным, а Россия наконец предложит то, что не может предложить Запад, – тогда ситуация изменится. А это произойдет не раньше, чем «традиционные ценности» опять войдут в моду, а последствия их размывания в европейском дворце – печальными.
Хартленд, как известно, неприступен. У атлантистов свои ценности, у него – свои. И, идя своим путем, он, может быть, однажды покажет что-нибудь уникальное. И тогда бывшие сателлиты выстроятся в очередь – стучаться пустить их назад…
 
В очках

Темнота (типа рассказа)

Ранняя темнота, подсвеченная желтым светом, планирующие на асфальт листья. Только что кончился дождь. Невыносимо смотреть на облетающие тополя. Несколько дней назад они были зелены и густы – а теперь от всей прически осталась легкая ажурность. Золото – седина деревьев.
Я вспомнил первые в моей жизни осени – как они были прекрасны! Ибо в них, словно соль в каше, было то, чего совершенно не было в детской душе – грусть. Но не просто грусть, а загадка, хрупкость, переменчивость – в том, что казалось незыблемым. Осень была театром, а осенняя улица – сценой…
Шел первый год нового тысячелетия, и Конец Света, клятвенно нам обещанный, все еще имел шанс состояться…
Мы снова в поезде… В тот год нас мотало: Крым, Соловки, Ярославль (где ты выступала по местному телевидению). Поехали трое нездоровых, рассудив, что или теперь или никогда! Ты заранее заставила меня поклясться, что я не буду никого мучить, морозить, и что мы будем максимально использовать такси. И что я, естественно, буду выполнять все твои желания…
Ехали не просто так, а в «нулевом» вагоне! За нами был еще один, видимо – «минус первый». Зато новый, чистый, кофе и чай с лимоном – даже во втором часу ночи. С бельем выдают пакетик с мылом и салфетками… Поклонник символов и Сведенборга – я сразу сделал вывод, что, начав путешествие в одну сторону, мы отправились в другую, как в одном рассказе одного писателя. Но ты, выслушав, стала настаивала, что Питер – и есть Та сторона! И я не мог не согласиться…


Дальше здесь: http://www.proza.ru/2017/12/17/2184
лаевский

Гребень волны

"Не надо терять пафос!" – как сказал однажды Стас. Он иногда формулировал так, коротко и по делу. Другой его афоризм: "Завтрак надо заслужить" – когда мы ехали с ним стопом на Алтай. И мы заслуживали его целыми днями.

А тогда он как раз терял хипповый пафос – и стал заменять его пафосом андеграундного художника. Скоро я пошел той же дорогой.

Жить и правда надо с пафосом. Но пафос, как и завтрак, – надо заслужить. Жизнь с пафосом – это жизнь маяков и разведчиков, революционеров и самопальных художников. Они бросаются в свое дело, как в любовное приключение. С одной стороны, они верят в свою избранность, с другой, – в оправданность всех жертв.

Поэтому и пьют: алкоголь оживляет гаснущий пафос.

Но когда у человека есть пафос – ему не надо ни синьки, ни наркотиков. Еды, денег, ночлега. Секса. Даже без рок-н-ролла он может какое-то время обойтись. Пафос – самый лучший кайф, секс & рок-н-ролл. Рок-н-ролл без него точно не появился бы. И бессмыслен как явление.

Пафос, как доска, на которой маяк и разведчик седлает гребень эмоциональной волны: лишь с него видна чудесная неизвестная земля, берег со смыслами. Это зовется вдохновением, когда продукт художника оказывается глубже, талантливее, ярче, чем сам художник в повседневной жизни. В своем вдохновении он как канал или шаман, призывающий превосходящие его силы. Это вовсе не метафора, это железно работающий механизм. Причем механизм совершенно материальный, не требующий "сказок о силе" и прочей метафизики.

Пафос под маркой вдохновения помогает преодолеть себя, скучного, ноющего и осмотрительного, не находящего смысла жизни. Пафос – внутренняя убежденность, позволяющая легко держаться одному. Одному даже легче, чем вдвоем, потому что редко бывает совпадение пафосов, тем более надолго. Другой становится особенно ценен именно в отсутствии пафоса (возвращаемся к прежней теме "про котлеты"). А жить с пафосом, на уровне своих откровений, – бесконечно сложно. Тем более в мире, требующем от человека чего-то простого и очевидно полезного (окружающим).

Поэтому маяки и разведчики не живут долго: они или гибнут, или становятся функционерами и академиками. Лишь единицы сохраняют пафос до конца – или, скорее, оставляют потомкам миф о чистоте борьбы.

Армагеддон

Питер и кофе




 

Согласно установившейся традиции на Старый Новый Год я сматываюсь в Питер – принять участие в сайгонской тусе, приуроченной к этой дате.

Несмотря на ранний час, в переходе от вокзала к метро Маяковская уже играл старик-аккордеонист. Город показался знакомым и родным до невозможности. С утра метет метель, отговаривая от желания пройтись по улицам. Но после поезда и бессонной ночи бродить и так нету сил, а марафон по московским музеям совершенно отбил желание ходить по питерским.

Но все же надо выбраться куда-то, и так как сайгонское действо было перенесено с четверга на более удобную пятницу – ближе к ночи я предложил моему хозяину и другу Роме Глюку-Олимпийскому вломиться в Старый Сайгон, на месте которого теперь такое жлобское кафе-бар гостиницы "Редиссон-Роял" – и анафематствовать его, по счастливому выражению Всеволода Чаплина (несколько лет назад с этими словами он ушел знакомиться с ОГИ).

Интерьер сделан в стиле купецкой квартиры средней руки: большие покойные кресла с красной обивкой, мягкие красные диваны, шторы на окнах, ковер на полу, картины и зеркала в золотых рамах, кремовые стены, темное дерево, свечи. При этом мебель разностильная, люстры не сочетаются с мебелью, и официанты одеты как русские половые позапрошлого века. Все отдает легким кичем. Куча американцев, надо думать, жильцов "Редиссон".

– Могли ли мы подумать тогда, что когда-нибудь будем сидеть вот в таком "Сайгоне"? – спросил устроившийся на диване Рома.

– Видишь, как мы плохо разбирались в собственной стране. Что все в ней может настолько измениться, – ответил я из своего покойного кресла.

Что же: изменился и статус некоторых гостей Сайгона с тех достославных пор, когда здесь была богемная забегаловка-стоячка, а люди сидели на окнах.

Собственно, идея была – завалиться в этакое место и нагло заказать себе маленький двойной. Что, в общем, мы и сделали. И с чистой совестью поехали в "современный Сайгон", как назвал его Рома, pianobar "Никаких орхидей" (придумывают же в Питере названия!). Увы, он был по необъяснимой причине закрыт – и мы в конце концов сползли в милый подвальчик "Чайная хижина" на Большой Конюшенной.

И вернулись уже к своему зеленому чаю, кальяну и Колтрейну.

 

 

Collapse )

.

В очках

Путешествия в одну сторону - 1



Путешествия в одну сторону

(опыт легендаризирования прошлого)

<первый раз:
журнал «Звезда», 6, 2001>

Жила-была девочка с вечнозеленными,

как у луны, глазами.

С.Соколов

Иногда мне кажется, что Марины не существовало вовсе...

Неудобства начинались прямо с порога и выражались в отсутствии единства места. Мы жили в разных городах, геометрически — в двух разных точках несоединяющей нас прямой.

Марина, Марина, существовала ли ты?! — В этом городе, как не раз шепталось, любимом и знакомом до слез, ты была отставной дворяночкой, плачущей над букетом увядших цветов. Тебя хорошо знали на чердаках и ночных кухнях, но никто не сумел бы ответить, где ты сегодня ночуешь. Ты была равнодушна к вещам и кочевала от квартиры к квартире с огромной холщовой сумкой, в которой ты хранила все на свете. Твой отец был чекистом, твоя мать — инспектором гороно, а ты была нищая монашка, предпочитавшая всем книгам Библию и всем писателям Достоевского. Ты была загадочным порождением этого призрачного города, и никто не понимал смысл твоей жизни до конца, пока твое исчезновение в глубине заоконных сумерек не очертило ясно для меня ее недостоверные контуры.

Откуда взялась она? Одни говорят, что Марина возникла вдруг — из ниоткуда, сразу во всеоружии, как Афина, и через какой-нибудь год завоевала в Питере странную известность, особенно среди богемных художников и поэтов. И не написав ни строчки, не проведя ни одной линии и абсолютно чуждая славы, она заняла в их обществе постоянное, ни на чье другое не похожее место.

Другие говорят... Впрочем, это тоже недостоверно.

Collapse )
В очках

КНИГА ПУТЕШЕСТВИЙ - 6, 1

 ОСТРОВ “НИКОГДА-НИКОГДА”
Два путешествия


Все страны похожи на кинофильм.
Хемингуэй

I.
Поколебавшись, с чего начать, начну с очень русского желания быть испанцем: Тихо над Альямброй, Дремлет вся натура. Просто желания где-то быть, лучше всего –– не дома.
Мадридский таксист, сделав добровольный экскурсионный круг по центральной части города, довез нас до гостиницы Гранд Виа на улице с тем же многозначительным названием, умеренно старинной, то есть в домах начала века, и мы, выяснив, что номер для нас действительно забронирован, побросали вещи и пошли гулять по ночному городу.
Четыре года я не был заграницей, не думаю, что она сильно изменилась. Скорее изменилось мое впечатление от нее.
Если Эстремадура и спит, то Мадрид в одиннадцать ночи и не думает дрыхнуть. На улицах куча молодежи. Точнее, кроме молодежи на улицах никого нет, словно это единственный существующий здесь возраст. Очень красивые женщины с очень стройными ножками: Карменсита на Карменсите. Никакого феминизма, никакой педерастии. Все естественно, все очень просто, все целуются. У мужчин в этой стране не может быть проблем: юный испанец, толстый, некрасивый, идет с брюзгливой рожей, конвоируемый двумя потрясающими длиннорунными темнокудрыми красотками.
В остальном — вполне западная страна, за исключением того, что в конце октября днем жарко. Сидим в открытом кафе и смотрим на Королевский дворец, который мы только что посетили (раз в сто слабее Эрмитажа). Дешево, тепло и красиво. Так засиделись, что опоздали в Прадо.
Зато мы поругались с отцом, который является частью нашей компании: меня, Маши и Данилы. Он не хочет больше музеев, не хочет ходить туда-сюда, он считает, что мы должны идти куда-то обедать и кончать культурную программу. А мы ее только начали.
Зачем тогда было брать нас с собой, если сразу навязываются правила?
Отец в гневе уходит один –– в неизвестный ему город, не умея говорить ни на одном иностранном языке. Но он не теряется и вовремя появляется в аэропорту. О ссоре ни слова.
А мы неплохо прошлись по старому городу. Возможно, здесь мало психологии, но очень много естественных чувств. Тут хорошо проводить зиму. И, конечно, тут хорошо быть молодым (хотя, может быть, слишком много соблазнов).

Collapse )



В очках

КНИГА ПУТЕШЕСТВИЙ - 3, 3 (последняя)

Я заметил, что говорю по-русски все с большим трудом. Язык стал терять гибкость и спонтанность. И это через две недели! Что же было бы, если бы я забурился сюда на год? Зато английский отскакивал от языка, как резиновый мячик. Один язык вытеснял другой прямо на глазах с пугающей скоростью...

Collapse )
В очках

КНИГА ПУТЕШЕСТВИЙ - 3, 1

 

В СТРАНЕ ВЧЕРАШНЕГО СОЛНЦА, ИЛИ О ЛЮБВИ К РОДИНЕ
Америка, 1990

Знакомство с “реальным” Западом началось с сигаретных пачек, выуженных из помойки интуристской гостиницы на Мичуринском проспекте. У кого-то была коллекция марок, у кого-то монет, у меня – вот такая. В конце концов, здесь попадались чудеса промышленного дизайна. Потом пошли записи, — и только затем, самыми последними, книжки…
Я улетал в Америку в тревоге. У меня не было предшественников — из людей моего круга. Да, собственно, меня мало интересовал их опыт. Страшно было разочароваться в мечте. Слишком долго нас обрабатывали на предмет “контрастов” тамошней жизни, чтобы не ощущать это на уровне подсознания. На уровне же сознания... Все-таки они были не такие, как мы. Даже такие, как мы, что сами были не такие. Они совсем зажрались, они улетели от нас на сто пятьдесят лет. При этом я не чувствовал, что душевно они лучше нас или тоньше, или глубже. Было немного странно, что отсутствие революции и многолетней тирании вкупе с немыслимым прогрессом принесло им так мало. То есть, самого ценного, что было для меня в Америке, я уже не надеялся в ней найти. Скорее, экскурсию по местам боевой славы. Америка была для нас мифом, как Белозеро или Египет для раскольников, понятие скорее духовное, нежели географическое. Хотелось своими ногами пройтись по “святой земле” контркультуры и нон-конформизма, откуда пошло едва ли не все самое важное для нашего поколения. Причем не только с 67-го года или битников вели мы отсчет, но несомненно с “Уолдена” Торо. Ну, и сочинений его дружбана Эмерсона. Я и язык учил, чтобы понять все это.
Америка казалась новым, честным, сильным, свежим миром, полным интеллектуального духа и недавно открытой истины. Новый мир, куда уезжают все, кто затух в Старом. Мистическая цель Свидригайлова, потому что небо... Где каменная женщина обещает: придите все несчастные и убогие — я утешу вас.
Collapse )